В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

class="p1">Переписал темперу, окружённый баночками. Пришли Воловик и Грановский, спорили и ругали они мои рисунки <и> пили чай с молоком. Кружка Гран<овского> вымазана краской, он пальцем рисовал узоры со дна. Пошли обедать к обезьянам184 и пешком <от> Опера в галереи185. Пикассо с фактурой под фанеру, Модильяни, нежный Фужита186, <рю де Вом187, кубисты>, движение цвета. Вышел, расстался с ними, пошёл к зуб<ному> вр<ачу>. Домой, читал и заснул, рассмешённый, <растрясённый>, разбитый, как паяц, говорливость. Делал темперу на коленях.

21.1.22[114]

Утром папа мрачен. Сел делать «Семью» в кубизме, как в бреду, вымазывал и перекрашивал, под конец оделся, вымылся. Приш<ёл> Терешк<ович>. <Я> показал, <и> он в первый раз в жизни похвалил <меня>. Перекрашивал т<емперу> на коленях. Вечером в «Вавене» Божнев и другие читали Ахматову, острил в угоду Терешк<овичу>. Шли домой. Неживые они какие-то. <А> я говорил, что Модильяни до захода солнца был самый большой святой. Пошёл молиться, но начал желтизну в кубизме, <не утерпел>, кончил, заснул без молитвы.

22.1.22[115]

С утра <сел делать «Семью» в> кубизм<е>. Хотел идти в церковь, но намеренно опоздал, ибо всю ночь молился напролёт, кончил легко и красиво. <Застал пообедать>. Вечером после молитвы <всё-таки сделанной, хотя [нрзб.]>, поехал в «Гатарапак»188, встретил Френкеля, пошли покупать хлеб. Вернулся Свешников, поговорили, бедный, рвётся в Константинополь. «Синяя птица». Читал отрывисто, без успеха, потом все сидели в «Ротонде» и пили кофе на «регулярное жалованье» <Рискина189. Обещали прийти домой>. Провожал Шаршуна, гов<орил> о расах190. Он придёт в понедельник в орден[116]. Потерял сто франков.

23.1.22

Медитировал. Кажется, приш<ёл> Т<ерешкович, и мы> побежали обедать, потом в академ<ию. В ака[де]мии> пригласил Сюзанну с Оливье, пошли в «Ротонду». Говор<ил> о расах, желая поразить. Он придёт гов<орить> системат<ически>. Молился быстро дома, к Г<усте> Л<ьвовне>, проводил их в орден. Ошиблись мы, попали на заседание <какой-то «братии» >. Провож<ал> Шаршуна, гов<орил о теософии и [с] Оливье до!/2 4 утра говорил много> по-французски[117].

24.1.1922

Пил молоко, лёг, заснул, видел в астрале сон «Сегодня вторник». Пошёл в академ<ию> поработать. <Пришёл в три. Часа два рисовал карандашом довольно сильно>. Пришёл домой, сел читать «Доктрин секрет». <Пришли> Сакун<енко> и Свешников. Свешников сперва говор<ил> и читал стихи до <ночи, приносил теорию> Эйнштейна. Я нашёл, что <это> слишком трудно. <Уже> поздно ушли, <муть> в голове, лёг и заснул <пьяным> сном, пытаясь молиться[118].

25.1.1922

Утр<ом> читал «Д<октрин> с<екрет>», пришёл Сакун<енко>. Пошли в музей Гиме, голова кругом от Будд. Пришёл домой медитировать, лёг, заснул. Пришёл О<ливье>, много гов<орил>, показ<ывал> рис<унки>, проводил до метро. Видел в астрале «Сегодня вторник», потряся за плечи кого-то.

Пришёл Терешк<ович>. Стали мыть голову, <но> неожид<анно> пришёл папа. <Меня охватила тоска>, и мы пошли к Рискину. Край голода, читали стихи, Рискин сказал: «Пизда»[119]. Я взял Терешк<овича> за <спину>: «Возьмите у меня папиросы, высшие люди одиноки». Читал стихи. Терешк<ович> заснул, а я у печки газовой хорош<о> гов<орил> о теос<офии>. Решили <основать> кружок.

26.1.1922

Утром встал босиком, пил молоко и лёг молиться двойной молитвой малой, “extremement penible”[120][121] <дотянул>, уже три часа. У француза рядом дали две картошки, одну подозрительно, не на сале ли, другую в мундире. Девочка ела бисквит. В академию. Френкель сделал очень хор<ошие> рисунк<и сангиной с брата Камразе191>. <[С] Ф<ренкел[ем]> пошли к <Мильману192>, нет никого. <Воловик. Я> бегал <вечером, работал с Камразе рядом и> пошёл в «Вавен». Терешк<ович> и Гингер. Тереш<кович>, заведующий литературной частью журнала, меня не пригласил. Не сдержался я: «Говно»[122]. Написал стихотвор<ение>, прямо плакал. Домой и к Шаршуну, показывал наклеенные бумажки – <порнаменты>[123].

27.1.1922

В 12 пош<ли> с Терешк<овичем> обедать к обезьянам. Он пошёл писать портрет маленькой барыни, звал меня ждать его в «Ротонде», но я мужественно отказался и пошёл молиться домой. После мол<итвы> оделся и побежал под дождём к Белок<опытовой^ она насмешливо отказалась <(приходите [в] воскресенье)>.

Узнал адрес «Еврейской трибуны»194, выходя, забыл № <и у городового против магаз[ина] Лувра узнал, что> такой улицы нет, <сел на автобус, к одной двери – там закрыто, к другой – то же, к третьей – уже закрыто, сел на трамвай>, в ака-дем<ию>. Спрашивал всех: «Вы были на вернисаже?» У меня была масса билетов и махал ими. Вечером Терешк<ович> в столовой отказался дать ботинки. Я был оскорблён[124].

<Поехал в Данфер-Рошро193, ждал, никого не было, только брат в халате >.

28.1.1922

Бежали с Т<ерешковичем> через Люксембург. [Нрзб.], я обогнал на <Гранд Ш[омьер]>. Увидели американку, и он догнал её и меня бросил в свет[лом] «камзоле». Раб<отал> немного, пош<ёл> к Волов[ику], тот дал мне ботинки узкие-узкие. Я подбросил рваные туфли в академ<ии> под зеркало. Бил чечётку в портретном классе. Понюхал волосы Воловика, тот демонстративно отшатнулся, меня <презирают>[125]. Мы пошли домой. Довольно вяло говорил<и> с Волов<иком>, больше о себе. Шли обратно. Читал ему («Невесту»), у него «ударило прошлым летом», те же рисунки даже. Одевались для приличия, пальто и шляпу. Сидел с вытянутыми ногами, чтоб не растянуть брюки в сапогах, которые Т<ерешкович на лестнице наверху академии> назвал дедушкиными, статского асессора196.

Пришли к ним. Ждали у камина. Обед, яичница, цветная капуста[126]. <Пирожки и египетские папиросы, рассказывал потом у камина про купцов, [нрзб.] вилкой бороду, и Александра III. Перебивал Воловика, ушли после чая поздно (подарок кармы). Первый суп за 1!6 года, заставили нас умилённо попрощаться. Домой>[127].

29.1.22

Одел ботинки с мучением, пошёл к Белок<опытовой>, её, слава Б<огу>, нет. К Волов<ику> через Люксемб<ург>. Одел другие сапоги. Ботинки, демонстративно <поставленные> для отца, наутро смешны и жмут, как на иголках. Не поднимая глаз, шёл <до «Одеона»197 и> по Люксембургу к Волов<ику>. «Они меня измучили», – сказал я, одел сапоги под штаны лестницей и пошли <к (Майи)> обедать. В ресторане мне ничего не дали. В<оловик> заметил мою резкость и, не допив чёрного кофе, <я> ушёл к Грановск<ому>. Цитрино<вич> показывал плох<ие> круглые рисунки. <Пришёл> Г<рановский, его недоконченная вещь> из дерева и меди. Пошли, <говоря> по-немецки, ко мне, где я оделся в солдатское, и в Клюни до головной боли. Пили потом кофе на набережной. «Вы красивы, Поплавский». Мне было очень больно, я не молился эти дни. Они меня проводили, не зашли.

30.1.22

Кажется, молился одной молитвой. Встретил за «Вавеном» Френкеля. Купил<и> хлебу. Пытался быть спокоен, смотреть изнутри круга.