В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

Вторник

Утром делал темперу круглую, кажется, лучше всего остального, отупевший, намотал красный шарф на шею и пошёл страшно гордый к Сакуненко… потом Сакуненко ушёл, и я в полной усталости молился одной малой двойной молитвой. Надел галстук и пошёл… кричали… “Vive 1е”, в «Ротонду»… потом бежал…

Писал стихотворение о гимназии.

Утром завязал <узлом> галстук на белый воротничок и в нервно-смешном виде поехал к Сакуненко, его не было, я повесил… через улички… Американка, муж её был там, мне было противно, <встретив> Френкеля, <пошёл к кладбищу> Монпарнас, рисовал дома, потом в академию, встретил Барта, <с Френкелем> пошли домой, говоря о […]. Дома пили молоко… В разгроме таковом припадок уныния. Всеми в то [нрзб.]… я оставлен.

Утром судорожно хотел молиться, пил кофе и пошёл к Сакуненко, его не было, и я поехал домой, обедал и поехал на метро “Odeon” в академию. Из ботинка высовывался палец, и мне было стыдно, в академии я сел в углу и стал делать… над торсом, с задиком… мы мило переглядывались с нею. С Добринским шли домой, говоря о Великой Условности Живописи, я показывал, как бешеный, ему рисунки. Пришёл Свешников, с ним я обидно не разговаривал всё время, потом меня спросили, занимаюсь ли оккультизмом… брошу живопись для… Ушли, я заснул… Провёл разговор.

Пятница

Решил молиться двойной молитвой. Кажется, сегодня первый день нового периода работы и жизни. Молился <половиной и больш[ой]> молит[вой] утром. В 12 пошёл к Сакуненко, писал его портрет без него и говорил с Меликовым о его снах. Кажется, турок с механической головой его преследовал. С ним и с С[аку-ненко] до академии. Все меня считают педерастом. Рисовал карандашом > изумительно свободно. Пришёл Грановский, мы пошли домой. Он говорил, что плохо живёт. Пришёл Терешкович и демонстративно ушёл, пока мы… и бегали обедать… <Вернулся [нрзб.], потом> молча слушал Сакуненкину болтовню, <нрзб.> необразованность…

Воскресенье

Делал «Прибор», рисовал на диване, сделал, оставил белую. Поехал к С[акуненко]. Пришёл Свешников, рисунки… там же читал ему старые стихи. Неужели «Бог погребённых» будет однажды так же плох, как они. Когда он ушёл, в жёлтом свете лампы докрашивал <«Прибор»>. Лёг, не молился, не мог, <потом[?]> заснул.

Суббота[140]

Пошёл в академию… О, светлый день в [Нрзб.], смотрели аэропланы… на[д] городом < одеяло дыма>. С последним <подъёмником> мы опустились и сели под «ногой», какие-то девушки бегали <мимо и> мимо.

Утром поехал к Сакуненко, <крыши пели>, поедем в Версаль. Дома взяли Свешникова. Я искал гуашь, <похожую на «4», и> гов<орил немного> С<акуненко> о теософии… перебил, Лао Дзе203 был за 500 лет и не […] Страшно рассердился… С Добрянским говорили страстно о фактурах. Пошли на карнавал. Злобно швыряли в лица приличным девушкам конфетти… с Терешков[ичем] пошли в «Ротонду»…

Дома делал «4» гуашью. Очень красиво и очень пусто. Смотрел до отупения на… на полу, гуаши не хватает… не засыхало. Самая поспешная молитва и опять «Гатарапак» с громкой тетрадкой204… Цимбалист… смущался… противно. Она меня ругала… говорили о выставке[141].

(Снова кусок в лохмотьях, продолжение куска, переписанного по ошибке в начале года.)[142]

Пришёл в академ<ию>, сел рисовать натурщицу рослую, острящую. Смир<нов> очень рад был, <как и я. Этот человек, бросавший так часто страны, ближе к вечности человеческой дружбы>. Были в Клюни. <До этого> прыгали <с ним> в Люксембурге, потели, по потом пришли мальчишки и прыгнули больше. «Наслаждался» приличным<и эмалями>, кругом ходили американки, но мы устали, <и> я проводил его до угла Бонапарт205 и побрёл варить на чугуне чай[143].

Пошёл к Сак<уненко>. Берлинской лазурью сделал «Волосы». Он спросил меня, чем <отличаются футуристы> от <кубистов>.

Я <пошло> и гордо стал объяснять ему, разругались, потом рассказал ему то, что[144] вышло между нами, <напр[отив]> Оливье. Проводил меня в акаде<мию>. Я сделал 2 рис<унка> мальчика, <и> с Волов<иком> и Френ<келем пошли> в столовую. Там разругался с Волов<иком> из-за Пайлеса, и, продолжая ругаться, пошли ко мне. «Вы не понимаете в живописи». Я понял. «Вы не способны». Стало очень больно. Потом В<оловик> несколько раз гов<орил>, что я талантливый. Хвалил кубизмы за живопись, Фр<енкель> дурачился, просил остаться по делу. В<оловик> ушёл. <Нрзб.> молиться[145].

Утром молился половиной большой. К С<акуненко> опоздал, <даже не пошёл>. Пошёл в академ<ию>, сделал один кроки[146] с американки. Пошли ко мне. Я мучительно вытряхивал перед ним рисунки… Довёл его до St. Germain и пошёл обратно быстро, стремительно. Я стал верить себе, он тоже.

Утр<ом> сделал сангину, вещь в пространстве, водой не пробовал, <[нрзб.] читать “Doc[trine secrete]”>, но не молился[147].

Утром сделал гуашь. Судейкин206 сказал Т<ерешковичу>: «Малиновенькое и зелёненькое». Побежали обедать, подшучивали над прислугой, на углу улицы <(Нрзб.) потоптались, а> я пошёл писать портрет. Он ждёт моего портрета, всё спрашивает, ибо… моих кубизмов его знаменитое «мнение» заколебалось. С Сакуненко шли в академ[ию]. Сделал <две> сангины. Приш<ёл> Терешк<ович>. Пошли на выставки, <были на выст[авке] Матисса207, мне очень понравилось, он ставит фигуру не наивно>. От Вламинка208 пришёл в первый раз в жизни в трепет. Домой бежали <через Лувр>, я устал. Дома он делал костюмы, <я говорил > «в пространство» о Ницше и о криз<исе> евр<опейской> философ<ии после>… больше для себя, конечно. Он сидел молча и гов[орил], что всё понимает… дружественно… его со мной мужественно <нрзб.> на вечер поэтов209… <и> не молился.

Утром <побелил жёлтый фон гуаши, звонок>, я встал поздно, пальцы из сапога вылезали. К Сакун<енко>. Жёлтой не было, и я разрезал тюбик. Потом он провод<ил> меня до дому. Я влез в пустую комнату и, не чувствуя уныния, <стал молиться в> половину малой, вышел было, вернулся, <помолился> заключительными, пошёл обедать <в «Республику»>. Дома сделал <ещё> темперу и рисунок автопортрет. Хотел молиться, но заснул. Никто ко мне не пришёл. Печальный вечер.

Понедельник

Утром делал гуаши. <Переменял> тон на трёх, <они коробились, я> разглаживал их, навёртывая на папину ручку, не заметил звонок и по <изумительно [нрзб.] улице> с <нрзб.> чувством исполненного долга я пошёл обедать. <Писал> портрет, <сегодня> почти кончил, прошествовал в направлении выпуклостей. Купил у <Нрзб.> альбом и со Смирновым пошёл ко мне, по дороге бегали. Тер<ешкович> и я