Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

молод, физически совершенно здоров и полон сил. Ну-с, и психически я тоже здоров. Одна только у меня ненормальность – я всегда весел и всегда шучу. Шутя и жизнь прожигаю. Поставил я ее ребром и толкнул сплеча. Она и покатилась куда попало и как попало: не по прямой дороге, а по рытвинам и ухабам, вкривь и вкось, по разным тропинкам. Куда она прикатится, не знаю. Меня это не интересует. Об одном стараюсь, чтобы в дороге всегда было весело. Если и в помойную яму попаду, и там шутить буду, пока не вылезу оттуда. Я никогда не унываю и бодрости духа не теряю. В тюрьму теперь попал, но я отсюда вылезу и опять вперед. Зазвенят андроны с колокольчиками. Ух как жарко будет! Вознагражу себя как следует за теперешнее невольное смирение, воздержание и пост. По существу я совсем не злой человек и не преступник. Только все-таки жизнь моя – оперетка. Сознаю я это, но измениться не могу. Такая уж натура у меня, широкая и безалаберная.

Так говорил двадцатичетырехлетний преступник, говорил искренне и правдиво. Действительно, все его похождения и проделки были крайне легкомысленны и в большинстве случаев были им совершаемы при особой обстановке.

С четвертого класса гимназии приступил он к познанию жизни. Он стал изучать музыку в оперетках и в трактирах, отличался хорошим розыгрышем в винте, играл на биллиарде и был польщен поднесением товарищами титула первого пьяницы в гимназии. Он с наслаждением погружался в водоворот разгульной жизни, по его мнению прекрасной и веселой, несущейся вихрем перед его глазами, существующей наяву и поэтому не могущей сравниться с жизнью мертвых греков и римлян, изучение которой стало ему надоедать. После того как он неизвестно зачем просидел два года в пятом классе, его уволили из гимназии.

Изгнание с позором временно протрезвило его. Он поступил в реальное училище и кончил курс благополучно.

Получив некоторое право называться гражданином, он не захотел больше учиться. Но прежде чем начать наслаждаться жизнью, необходимо было отбыть воинскую повинность. Это его не испугало, напротив, он был очень рад сделаться военным и в восторге надел мундир вольноопределяющегося одного из пехотных армейских полков.

Время, проведенное в полку, он всегда считал самым счастливым в своей жизни. Как человека, обладающего крепким физическим здоровьем, маршировка, гимнастика и всякого рода строевое ученье его не страшили и не были ему в тягость: никогда не покидающий его веселый и бодрый вид и бойкие неглупые ответы скоро обратили на него внимание начальства, его стали принимать в общество офицеров. Его полюбили все: солдаты – за простоту в обхождении с ними, товарищи – за дружелюбие, офицеры – за веселый нрав. На его месте другой воспользовался бы созданным им положением и начал бы создавать дальнейшую карьеру. Но он оставался всегда верным самому себе и продолжал жить только сегодняшним днем.

Главным его стремлением было поражать всех своей бесшабашностью и удальством. Возможно, что, если бы на его счастье настало военное время, он показал бы чудеса храбрости, сделался героем; но войны не было, и все его удальство проявлялось в пьянстве и скандалах.

Как снисходительно ни относилось к нему начальство, а все-таки, в конце концов, после многих внушений и дисциплинарных взысканий вынуждено было за разные атаки, набеги и штурмы на трактиры и победоносные сражения в увеселительных заведениях уволить его в запас армии.

– Злая ирония судьбы выбросила меня за борт полковой жизни, – заявил он отцу. – Прошу пристанища.

– Так как, кроме пристанища, ты попросишь у меня и денег, которых у меня нет, – ответил ему отец, – то я приму тебя только в том случае, если ты поступишь на какую-нибудь службу. Если образумишься и будешь служить – милости просим, если же желаешь бить баклуши – убирайся вон и не показывайся больше. Довольно уже я перенес из-за тебя. Помни хорошенько одно: с того дня, как самовольно перестанешь служить, я навсегда от тебя отрекаюсь.

Благодаря стараниям отца его приняли в одно из присутственных мест с жалованьем по шестнадцать рублей в месяц.

Чересчур резко отличалась канцелярская жизнь от военной. Переписывание непонятных предписаний и отношений напоминало ему мертвую жизнь римлян и греков, изучение которой он не в силах был одолеть в гимназии, ежедневное сидение за столом не соответствовало его кипучей натуре, его тянуло куда-то, ему хотелось деятельной и, главное, веселой жизни.

Служил он недолго, через два месяца бросил службу и в тот же день был вынужден оставить и квартиру отца. Поселившись в каком-то углу, он с утра до позднего вечера сидел в разных трактирах, где занимался писанием прошений, изредка появляясь в камерах мировых судей то в качестве адвоката, то благородного свидетеля.

Не блестяща была его адвокатская деятельность, и немного она принесла ему дохода: клиенты старались отделаться одним угощением, по преимуществу водкой. Постепенно он падал, опускался, как вдруг неожиданно лишился и последнего заработка: вышел приказ градоначальника, воспрещающий являться в трактир «со своими чернильницами».

В качестве адвоката ему приходилось иметь дело со многими темными личностями, от них не раз он слышал, что в самые трудные минуты жизни, когда буквально не бывало куска хлеба, они шли в монастыри. И вот через несколько дней он уже бодро шагает с котомкой за плечами по дороге из Петербурга. Придя в один из монастырей, он явился к настоятелю и со смирением заявил о своем желании поступить в послушники. Его приняли и, как грамотного и знающего законы, сразу возвели в должность монастырского письмоводителя.

Он скоро освоился с монастырской жизнью, которая после шумной, разгульной трактирной жизни не могла не произвести на него известного впечатления, аккуратно ходил в церковь и, обладая хорошей памятью, быстро изучил весь порядок церковной службы. Тем не менее быть все время скромным и тихим не соответствовало его привычкам, и будничная сельская жизнь стала ему надоедать; в виде развлечения он стал рассказывать монахам о своих подвигах из боевой солдатской жизни, промачивая при этом пересыхавшее горло.

Привычка пить возобновилась с прежней силой. Слух об устраиваемых им в своей келии оргиях не мог не дойти до настоятеля, и он был разжалован из письмоводителей в повара, но новое звание и сопряженные с ним занятия показались ему несимпатичными, и он перешел в другой монастырь.

Здесь он сделался певчим. Медленное, размеренное и торжественное пение не укладывалось, однако, в его голове, у него невольно прорывались веселые мотивы. Ему было объявлено, что к пению он «не способен». Он перекочевал в третий монастырь.

Во время этих странствований он узнал, что в Москве открывается миссионерская школа. Он сразу ожил духом. Вот куда надо