Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

дегенеративного типа», судом было признано, что действия его, под влиянием алкоголя, не могли быть совершены в нормальном психическом состоянии, и поэтому он был освобожден от всякого уголовного наказания, но был выслан из Петербурга по распоряжению административной власти.

Модистка

Во всех ты, душенька, нарядах хороша.

Богданович

Финляндская уроженка, женщина средних лет, схоронив мужа, умершего от злой чахотки, осталась почти без всяких средств к существованию. К счастью, она нашла постоянную работу в мастерской дамских шляп. Тяжела и скучна была ее жизнь; единственной отрадой и целью в жизни был семилетний сын, за которого она готова была положить свою душу.

Она вечно дрожала за его жизнь: от больного отца не мог быть здоровый ребенок. Это было хрупкое, нежное создание; по внешнему виду он был больше похож на девочку, чем на мальчика; длинные вьющиеся локоны льняного цвета, который так часто бывает у финляндцев, тоненький голосок, узкие плечи и стройная талия настолько вводили всех в обман, что соседи удивлялись фантазии матери наряжать девочку в мужское платье.

Болезненный ребенок требовал постоянного за собой ухода, не отходил от матери и, пристрастившись к женским работам, скоро стал искусно владеть иглой и помогать матери в ее работе.

Прошло десять лет. За это время мать, хотя сама и не получившая образования, сделала все, чтобы дать образование сыну, однако учение далеко не пошло. Сообразно с годами вполне умственно развитой, понятливый, сметливый и способный, юноша по-прежнему физически был очень слаб, постоянные болезни и малокровие не могли в слабом организме поддерживать бодрости духа и развили изнеженность и лень. Слепо любившая его мать не имела стойкого характера и не могла принудить себя заставлять его приучаться к труду; тем не менее он все-таки ходил в школу и дошел до третьего класса, которым и закончил свое образование.

Насколько книжное учение шло плохо, настолько хорошо шло шитье, а в искусстве отделки дамских шляп он стал положительным артистом. Он обладал таким оригинальным вкусом, что выходившие из его рук шляпки трудно было отличить от парижских моделей.

Вдруг мать, вдвоем с которой он дружно работал, скоропостижно умирает. Он почувствовал себя совершенно беспомощным и одиноким, хотя у него и была бабушка, но это была дряхлая старушка, не всегда принимавшая даже его; ни материальной, ни нравственной поддержки ожидать от нее нельзя было.

Продав убогую обстановку, он поселился в одной комнате и не знал, чем заняться, что делать с собой. Случайно он встретился с одним из своих бывших школьных товарищей, юношей очень сомнительной нравственности, и близко сошелся с ним.

Как непривычного к упорному труду и избегавшего его, товарищу не нужно было долго уговаривать его присоединиться к компании молодых людей, живущих легкой наживой. От природы он был изобретателен на разные выдумки и имел изворотливый ум и поэтому явился желанным и деятельным товарищем. Скоро хроника происшествий стала обогащаться описанием разных ловких мошенничеств.

Как, однако, ни был он изворотлив, все-таки попался, был уличен и присужден к тюремному заключению.

В тюрьме, как страдающий грудной болезнью, он скоро попал в тюремную больницу. Скромный, неглупый молодой арестант возбудил симпатию к себе в лице больничного фельдшера, с разрешения последнего нашел себе занятия в тюремной аптеке и там оказывал помощь фельдшеру, помогая ему приготовлять лекарство для больных арестантов. Работая, он пытливо расспрашивал о действии и свойствах каждого лекарства, в особенности же интересовали его яды.

По окончании тюремного заключения он ухитрился похитить из аптеки и унести с собой несколько сильнодействующих веществ.

Выйдя на свободу, он побоялся примкнуть опять к прежней компании, да к тому же это и сделать было трудно, так как почти все его компаньоны сидели в тюрьме. Он дал себе слово добывать средства к жизни честным путем и с этой целью прежде всего решил воспользоваться своим искусством делать дамские шляпы, но привести в исполнение это решение на деле оказалось не особенно легким.

В мастерской, на которую он с матерью работал, знали о его похождениях, и его не приняли, в другой – над ним только посмеялись, заявив, что это дело женских, а не мужских рук. Тогда он решился на хитрость: перешив на свой рост оставшееся после смерти матери платье, он нарядился в него и в качестве приходящей модистки был принят в большой модный магазин.

Хозяйка была довольна работой новой модистки, но не поведением: ей приходилось делать выговоры за то, что она мешает работать своим новым подругам, приставая к ним с поцелуями.

Однажды явился в магазин один из постоянных заказчиков и попросил показать ему для подарка особенно изящную шляпку. Хозяйка пригласила его в отдельную комнату и призвала, как обладающую большим вкусом, новую модистку, в это время пришли новые заказчики, и хозяйка вышла, оставив их вдвоем.

Когда она возвратилась, то нашла свою модистку сконфуженной, и заказчика умирающим от хохота.

– Это очень остроумно, – сказал он. – Только как бы вам не пришлось отвечать, если полиция узнает. Это ведь мужчина! Ха-ха-ха.

Хозяйка бросила изумленный вопросительный взгляд на модистку, та, улыбаясь, молчала. Тотчас же она или, вернее, он был изгнан.

Работая в магазине, он прислушивался к разговорам и узнал несколько тайн и адресов богатых клиенток магазина и тотчас же решил извлечь из этого пользу.

В тот же вечер к одной знатной даме явился молодой человек с большим узлом в руках. Он объяснил, что его хорошая знакомая портниха, которую назвал по имени и отчеству, прислала его, как комиссионера, узнать, не нужно ли продать подержанные платья: такие платья нашлись. Искусно вставив в разговор описание домашней обстановки портнихи (к которой ему как-то пришлось отнести один раз шляпку), он упомянул, что бархатное черное платье несколько месяцев тому назад было продано при его посредстве.

Приличный костюм, хорошие манеры, вкрадчивый голос возбуждали симпатию, а сообщение секрета о проданном платье доказывало правдивость его слов. Вполне доверяя ему, дама приказала принести три дорогих платья.

Чтобы отклонить от себя всякое подозрение, он сначала сказал, что зайдет за ними через час, так как должен отнести сначала узел с очень дорогим бельем, также данным на комиссию, но потом согласился взять платья немедленно, с тем условием, что ему будет разрешено оставить временно узел на сохранение.

Дама согласилась, платья были взяты, а узел оставлен и спрятан.

Прошли сутки, за узлом никто не являлся. Дама, не столько интересуясь тем, будут ли ее платья проданы и за какую цену, сколько беспокоясь за целость дорогого белья, невольной хранительницей которого она сделалась,