Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

Утром он стал укладывать свои вещи и удивился, почему она не собирается в дорогу. В свою очередь и она удивилась и заявила, что ей и в голову не приходило уехать из Петербурга. Он страшно рассердился и объявил, что без нее не уедет, а на замечание, что она с детьми составляет для него только обузу, стал клясться в любви и уверять, что без нее жить не может. Она возразила ему, что любовь его только кажущаяся, что если бы он действительно так любил, как утверждает, то не пьянствовал бы и не оскорблял ее.

– А, значит, ты думаешь, что твой муж лучше меня, что он любил тебя больше?

– Конечно, он любил меня больше, чем ты.

– Неправда. Я тебе докажу, что я тебя люблю больше… Я теперь это должен доказать. Докажу!

Он стал нервно перебирать свои вещи и что-то спрятал в карман, потом достал фотографическую карточку, на которой был снят вдвоем с нею, и, усевшись на стул, стал громко разговаривать сам с собой:

– А, ты не хочешь ехать! Ты хочешь покинуть меня навсегда. К мужу уйдешь? Я этого не допущу. Ты думаешь, что я мало люблю? Очень люблю. Вот как люблю!

И он стал целовать фотографию.

Ей не нравилось это кривлянье, она поднялась со стула и направилась в комнату хозяйки.

– Постой! В последний раз тебя спрашиваю: едешь со мной сегодня же?

– Нет.

– А когда так, надо кончить все сразу. С какой стати я себя буду мучить постоянно! Прощай!

Он подбежал к ней и поцеловал. Молча подставила она ему щеку и молча направилась в другую комнату.

– Стой!

Не успела она повернуться, как красавец выстрелил в нее из револьвера, а затем выстрелил и в себя.

С криком «Убили!» бросилась она в комнату хозяйки и упала на постель.

Послали за полицией. Явившиеся околоточный надзиратель с дворником застали нашего героя сидящим в театральной позе. У ног его на полу лежал револьвер. В одной руке дымилась папироса, а другой он придерживал крахмальную сорочку, испачканную кровью.

– Что с вами? Кто вас ранил?

– Женщина! – трагически ответил герой. – Из ревности и любви в меня выстрелила!

Револьвер был плохой, раны у нее и у него оказались незначительными и скоро зажили без всяких последствий.

На следствии красавец сначала утверждал, что стреляла она, но потом сознался и объяснил, что стрелял бессознательно, находясь под гнетом безотчетной грусти, хотя, впрочем, грусть эту можно объяснить тем, что ему пришлось пережить за последнее время чересчур много впечатлений и истратить много денег на неблагодарную женщину.

На суде он был страшно возмущен показанием свидетельницы-хозяйки, назвавшей его «дамским кавалером и завлекателем чужих жен». Он ничего больше не слушал и на все вопросы заявлял, что никогда не был «кавалером и завлекателем», что женщины сами бросались к нему на шею, и показание свидетельницы ложно. Присяжными заседателями он был признан виновным в покушении на убийство в запальчивости и раздражении и приговорен в исправительные арестантские отделения на два с половиной года.

Не проходило дня после суда, чтобы он не подал прошения, и не было присутственного места и лица, которому бы он не жаловался. Во всех своих прошениях он требовал нового разбирательства ввиду единственного ложного показания свидетельницы, осмелившейся его оклеветать, назвав «дамским кавалером и завлекателем чужих жен».

Когда он наконец убедился, что прошения эти, постоянно оставляемые без последствий, не избавят его от наказания, которое он начал отбывать, красавец несколько успокоился и стал работать. Изредка он все-таки подавал прошения, в которых старался выяснить свою прекрасную и безукоризненную во всех отношениях личность. Стараясь быть остроумным, он начинал прошения таким образом: «А! О! Письмо!» – и затем обыкновенно указывал на коварство женщин, ссылаясь на Библию, из которой делал выписки и приводил примеры из жизни Давида и Иосифа, в свое время тоже много пострадавших из-за женщин…

Двумужница

Не смейся дерзостно над падшею женой.

Кто знает, что она изведала душой,

Кто может разгадать ее страданий повесть,

В те дни ужасные, как в ней боролась совесть?!

В. Гюго

Еще во времена крепостного права в одной из привислинских губерний помещик обратил внимание на смазливую горничную; когда же у нее родилась дочь, ее с позором разжаловали в скотницы.

Время шло, девочка росла и становилась красивее матери. Очень может быть, что и она в свою очередь нашла бы «фортуну», хотя бы и кратковременную, в господском доме, если бы внезапно, когда ей минуло двенадцать лет, не отменили вдруг крепостного права и мать с дочерью не ушли из деревни. Пока были силы и здоровье у матери, она нанималась в услужение и перебывала у многих господ, а потом была принята в богадельню.

Дочь все время была при ней, росла и хорошела; ей не было еще и семнадцати лет, как мать решила выдать ее замуж за своего испытанного старого друга. Хотя он был на двадцать лет старше дочери, но мужчина был здоровый, зарабатывал столярным мастерством сравнительно много и, по мнению матери, представлялся выгодным и желательным женихом. Дочь и слышать не хотела о браке, но мать настояла на своем, и свадьба была назначена. Во время венчания в церкви на вопрос ксендза о желании вступить в брак она, к ужасу матери и жениха, громко заявила, что в брак вступить не желает. Ксендз рассердился, прекратил венчание и выгнал их из церкви.

Тем не менее через неделю она все-таки была повенчана. После венца, когда жених хотел ее поцеловать, она с криком бросилась в толпу, молодежь приняла ее сторону, стала перед ней плотной стеной и не допустила жениха. Во избежание дальнейшего скандала мать вынуждена была взять ее к себе в богадельню.

Идти жить к мужу она ни за что не соглашалась, мать гнала ее от себя. Плакала она с утра до ночи и наконец согласилась поселиться в нанятой для нее мужем квартире, но одна. Муж часто навещал ее и подолгу оставался. Понемногу она привыкла к такой далеко не веселой жизни, хотя ссорились супруги при каждой встрече. Если муж бывал пьян, что с ним случалось довольно часто, то бил ее. Через год у нее родился сын.

Однажды муж явился пьянее, чем когда бы то ни было, и, несмотря на то что у нее на руках был ребенок, стал драться. С ребенком от испуга и случайно попавших ударов сделались конвульсии, и через несколько времени он умер. Похоронив ребенка, она с кладбища домой не