Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

Островский

– Вы в чем обвиняетесь?

– Представьте себе, подожгла!

– Вероятно, подожгли имущество с целью получения страховой премии?

– Да, да! Представьте себе, какая я дура! Ужасная дура! Хотела сразу обогатиться! И вот теперь я здесь! Под замком, в таком помещении, в такой атмосфере! Я преступница!.. Не правда ли, это очень смешно? А между тем это так. И какое преступление! Поджог! Fi donc![3] Мое самолюбие не может даже задрапироваться возвышенными идеями. Я не могу себя считать ни мученицей идеи, ни мученицей страсти. Как это банально, пошло! Я совершила преступление ради выгоды. Однако это так! Меня утешает только одна мысль: это именно то, что я совершила преступление не по собственной инициативе, а под влиянием нового Мефистофеля, которому, впрочем, далеко до Гётевского… Если бы я жила во времена веры в колдунов и волшебников, я была бы уверена, что меня околдовали…

– Кто же этот Мефистофель?

– Агент страхового общества. Знаете, такая маленькая бородка, брюнет и черные-черные глаза. Жгучие глаза! Настоящий Мефистофель! И действовал он по-мефистофельски. Он меня уговорил застраховать в его обществе, сказал, что согласен застраховать мою дачу в большой сумме. «Знаете, – говорил он, сверкая этак глазами, – все может случиться: вдруг ваша дача сгорит. Вы тогда получите сумму вчетверо больше. Пожары часто бывают!» И улыбается ехидно. Выпили мы вместе чаю с ромом… ну а потом… потом я и застраховала… Ну и ужасная ведь я дура! Очень доверчива! Я и подожгла! А теперь вот преступница. Меня одно только теперь беспокоит: глаза что-то стали побаливать. Представьте себе, я вижу вот руку, ногу, а остальное как бы покрыто темным прекрасным бархатом! Пожалуйста, пришлите мне глазного врача… Вы, может быть, думаете, что глаза у меня болят от слез? О нет! Я теперь не плачу, я плакала в свое время. У меня был жених и вдруг сошел с ума и на моих глазах умер! О, тогда я плакала! Ужасно плакала! Тогда все несчастья на меня обрушились сразу. Мою мать укусила бешеная собака. Дядя мой тоже умер! В то время я действительно плакала. Остаться одинокой сиротой! Легко ли? Хотя мне теперь и пятьдесят лет, но ведь я жизни совсем не знаю. Я хотела тогда же застрелиться. И выстрелила в себя… но… но ранила себе только ногу. А теперь! Не правда ли, и вам очень странно? Вдруг я поджигательница! Из-за денег! Нет, я ужасная дура!

В небольшом уездном городе всегда известно все, что относится до его жителей. Поэтому неудивительно, что соседи скоро узнали, что дача, два года тому назад купленная поселившейся в их городе дамой за четыре тысячи, бывшая в страховке за семь тысяч, вдруг перестрахована в двадцати пяти тысячах. Соседи, дачи которых застрахованы не были, всполошились и стали следить за владелицей.

«Ей-то хорошо гореть: деньги получит. А нам-то каково?!»

Месяца через полтора один из соседей прибежал взволнованный и сообщил немедленно другим, что крестьянка из соседней деревни увезла к себе из дачи соседки два узла с вещами. Стали заготавливать ведра с водой на крышах. Установились добровольные дежурства.

Когда же увидели с узлом и фельдшера, который ежедневно посещал одинокую деву и проводил вместе с ней все свободное время, дали знать о своих подозрениях и полиции. Обратились к фельдшеру и получили ответ, что он за свою непрерывную и неустанную практику получает подарки; дарить всякий волен, и полиции делать тут нечего.

Обыватели, однако, не успокоились. Неделя прошла без всяких перемен. Вдруг опять сенсационная новость: соседка купила сразу пуд керосина. Под вымышленным предлогом один из обывателей зашел к ней и, увидев пустые комнаты, спросил, куда же девались ее вещи.

– А я уезжаю скоро в Крым, лечиться, – сообщила соседка, – поэтому все лучшие свои вещи я сложила в одну комнату и заперла, чтобы не раскрали в мое отсутствие.

Что можно возразить против такого объяснения? Через несколько дней она действительно с одним только ручным саквояжем куда-то уехала. Оставшиеся на даче кухарка с горничной объяснили любопытным соседям, что барыня их уехала в Крым, и все успокоились.

Через две недели вечером явилась на дачу знакомая крестьянка:

– Барыня велела наведываться к вам, да все некогда было. Сегодня вот была на базаре, да и задержалась. Позвольте переночевать у вас.

– Что ж, ночуй. Только что это трясет тебя?

– Неможется что-то.

Посидели, поговорили, чаю выпили и стали укладываться спать.

«Господи! – думает крестьянка. – Как бы мне сказать, чтобы не раздевались. Нельзя, догадаются. Вот ведь барыня какая добрая! Говорит: „Сегодня дом будет гореть, так ты их разбуди, чтобы не сгорели“. Вестимо, дом сгорит, чтобы ей деньги получить за страховку. Это не грех. А если христианская душа погибнет – грех, да и какой! Как бы самой только не уснуть…»

Темная осенняя ночь. Город спит глубоким сном. Изредка лишь сторож постукивает колотушкой. За городом и сторожей нет. Медленно, осторожно подвигается управляемая крестьянином маленькая тележка в одну лошадь. Проехали задворки и остановились в лесу. Какая-то женская закутанная фигура соскочила с тележки, крадется в сад, влезает в окно… Показался огонек, быстро выскакивает из окна фигура, и через несколько минут в темноте слышится галоп уезжающей лошади.

Старуха-кухарка закашлялась и проснулась. «Должно быть, самовар разгорелся. Дым какой!» – думает она и раскрывает глаза.

В комнате светло. Из запертой двери, где хранились вещи, пробивается огонь, длинный огненный язык лизнул потолок и пробежал по нему змейкой с искорками. Страшно затрещало.

– Батюшки, горим! – закричала старуха и бросилась к двери. Вскочила и горничная и выбежала вслед за нею. Крепок крестьянский сон: гостья все спит. Горит стена, кровать загорелась, а она все спит. Ощущение боли в боку заставило наконец-таки ее проснуться, она едва успела выскочить во двор, бросилась на землю и загасила горевшее платье.

Когда приехала пожарная команда, дача представляла из себя громадный пылающий костер, к утру остались одни уголья да кирпичи от печей. Ветру не было, и соседние дачи уцелели.

Во время пожара все громко высказывали мнение, что пожар произошел от умышленного поджога. Печи не топились, и огонь первоначально показался в комнате, в которую никто в течение двух недель не входил. Осмотрели уцелевший сарай и спрятанные в нем вещи, пошли к фельдшеру – нашли вещи и у него, отправились к крестьянке за тринадцать верст – там нашли не только вещи, но и барыню.

– Так вот где ваш Крым?

– Да, здесь.

– Ну а дачу подожгли вы сами или кто-нибудь другой по вашей просьбе?

– Представьте себе, я сама. Какая я глупая! Думала, никто не узнает.

Она была приговорена к ссылке в Сибирь, а ее сообщники – в арестантские роты и в тюрьму.