Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

– Как с жандармом! – закричал он. – Жандарм ведь утонул!

– Жив-живехонек, – ответили ему со смехом.

Не помня себя, он пошел домой, мысли его путались, он не мог понять того, что случилось. Ведь слышал же он, что из воды вытащили труп жандарма, и вдруг он жив! Тут какое-то недоразумение.

Безотчетный страх наполнил его душу. Он боялся выйти на улицу, боялся взглянуть на каждого встречного солдата. Не мог же он, однако, вечно оставаться в неизвестности; он должен был разъяснить эту таинственность. Он осторожно стал наводить справки, и скоро истина для него стала ясной: тот, которого он хотел убить, был жив, а утопил он по ошибке другого, ни в чем не повинного солдата!

Прошло только два месяца с тех пор, как он узнал о своей ошибке, но он постарел за это время на двадцать лет. Угрюмый и мрачный, он не говорил ни с кем ни слова, избегал людей и в то же время боялся и одиночества, и темноты.

Стояла глубокая осень, опять был туман и шел дождь. С наступлением темноты, куда бы он ни взглянул, перед ним обрисовывалась тень жандарма. Он вслух молил о прощении, но тень не исчезала.

«Может быть, у него были жена и дети… родители… Да если и одинокая он душа, все-таки душа христианская, ни в чем не повинная!»

«Утонуть самому! – мелькнуло у него в голове. – И там встретиться с ним…»

От ужаса у него темнело сознание, давило грудь. Он боялся поднять глаза, ожидая, что утопленник с посинелым лицом, раздутый, уже стоит перед ним и тянет его к ответу.

Он не мог ни работать, ни есть, ни пить, ни спать…

– Страдания мои невыносимы! – заявил он полицейскому чиновнику. – Прошу немедленно меня арестовать и наказать, тогда мне легче будет!

Находясь под стражей, он просил только об одном – чтобы поскорей его судили и наказали.

Присяжными заседателями он был оправдан.

Подделыватель

Из одного куска насущного весь век

В трудах и горестях томится человек.

В. Гюго

Он учился в гимназии, живя при матери: отец давно, много лет тому назад, куда-то уехал и не давал о себе никаких вестей. Мать с сыном жили небогато, в двух маленьких комнатах на окраине губернского города, но в этих комнатах было чисто и уютно, при доме был небольшой садик и близко лес. Утром сын шел в гимназию, мать – на уроки; вечером они делились своими впечатлениями. Жили дружно и счастливо. Правда, денег у них было очень мало, они должны были отказывать себе во всем, но к этому они уже привыкли.

Вдруг, когда сын был уже в седьмом классе, мать простудилась и слегла, сын превратился в сиделку. Благодаря заботливому уходу мать через месяц встала на ноги. Месяц – легко сказать! Сколько денег ушло на лекарства! Уроки матери были потеряны. Греческий язык, который плохо давался сыну, был совершенно заброшен.

На просьбу матери освободить сына от платы за учение последовал отказ ввиду неудовлетворительных отметок по греческому языку. Дали льготу – две недели, но достать денег они не могли, и через две недели он был уже не гимназистом.

Юноша он был трудолюбивый. Мать любил восторженно и не хотел сесть ей на шею. Он был даже доволен, что вышел из гимназии и что сам будет работать, но желать работать еще не значит найти работу.

Поступить на службу? Да куда же поступить в провинциальном городе? В какую-нибудь канцелярию писцом с жалованьем по пять рублей в месяц? Оставалось одно – ехать в Петербург.

Вот и Петербург. Все суетятся, спешат, бегут, все, значит, заняты, у всех есть дело.

– Скоро и мы приищем дело. И мы будем люди занятые, – утешает сын свою мать, окончательно оробевшую в этой сутолоке.

Начались поиски работы. Сначала тратились деньги на объявления в газетах, потом деньги уплачивались комиссионным конторам и, наконец, разным темным личностям, предлагавшим оказать протекцию. Тратились последние гроши, питаться приходилось чуть ли не одной колбасой, а места все не было. Начались хождения по присутственным местам. На семейном совете было решено, что сегодня она идет в правление одной железной дороги, а он в другое, завтра они поменяются.

При первой же попытке их встретили хотя и немые, но красноречивые объявления, развешанные по стенам приемных и гласившие, что, ввиду отсутствия свободных вакансий, приема прошений о получении мест не будет. Объявления сразу огорошили их, но они не уходили и оставались в приемных вместе с десятками таких же бедняков, ищущих работу. Сыну коротко ответили, что свободных вакансий нет, и отвернулись; с матерью, как женщиной, говорили немного больше. Дежурный чиновник сначала указал ей на объявления и сказал, что зачислены сотни кандидаток, потом спросил, кто ее рекомендовал. Услышав, что она никого в Петербурге не знает, он только улыбнулся и сказал, что в таком случае она даже и принята не будет его начальником. Из расспросов других просителей и просительниц оказалось, что почти у каждой искательницы работы есть или рекомендательное письмо, или визитная карточка какого-нибудь высокопоставленного лица. Таких вызывали по очереди куда-то в кабинет и каждой из них было обещано, что она будет числиться кандидаткой на получение места. Когда же это будет – никто не знал. Получит служащая лучшее место в другом учреждении, замуж выйдет, или смерть ее унесет – тогда на очистившуюся вакансию налетят десятки, и займет ее сильнейшая.

Мать переходила из одной канцелярии в другую и везде встречала одно и то же. Сын поступил иначе. С упорством и энергией голодного человека он стал ходить в одну и ту же канцелярию. Познакомился с одним из служащих и попросил показать ему, в чем состоят их занятия, затем вызвался помочь безвозмездно и написал несколько бумаг. На следующий день пришел и опять стал писать. На вопрос заметившего его одного из начальствующих лиц объяснил, что просит заниматься даром, так как желает изучить занятия на железной дороге. Заниматься разрешили. Счастье ему благоприятствовало. Получилась экстренная работа, и он был принят в число сверхкомплектных служащих с жалованьем тридцать рублей в месяц. Он был счастлив и работал как вол. Когда он получил свои тридцать рублей, ему было жалко истратить копейку из них, они были ему особенно дороги, как первые, заработанные им своим трудом деньги. Однако в тот же день его счастливое настроение сразу исчезло: ему было объявлено, что, за окончанием срочной работы, в его услугах больше не нуждаются.

Грустный, со слезами на глазах, пришел он к матери, сидевшей с