Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

подсказывать ей, что нехорошо делать подложную подпись. Не зная, как поступить, она сделала себе подкожное впрыскивание морфия в руку и немедленно почувствовала прилив новых сил. Не колеблясь больше, она зашла в мелочную лавку и твердой рукой сама подписалась. Деньги, конечно, отдала доктору.

Злодей-доктор оказался вымышленным, созданным болезненной фантазией лицом.

Признанная психически больной, она была освобождена из-под стражи и от всякого суда и наказания.

Изверг

Что ни день, что ни взойдет солнце красное, кроме тычка наотмашь да попрека, не дождешься ты от меня весь свой век; разве как-нибудь под сердитую руку убью тебя, как собаку.

Островский

Высокого роста, тонкий, сухой, с жиденькой бородкой, провалившимися щеками и гладко прилизанными волосами, приказчик мелочной лавки давно высматривал себе богатую невесту между своими единоверцами-раскольниками. Узнал он наконец, что один богатый купец составил завещание в пользу своей воспитанницы, по слухам – незаконной своей дочери.

Он посватался. Наведены были справки о его поведении, и, так как особенно дурно никто о нем не отзывался, старик дал свое согласие на их брак. Как ни хитер и ловок был жених, как сладко и елейно ни говорил он со стариком, вкрадчиво сообщая о своих будущих планах, старик лично ему не дал ни копейки. В день свадьбы он дал своей воспитаннице завещание, по которому она должна была стать владелицей позументной фабрики. Вскоре после свадьбы старик умер.

Муж хотя и очутился управляющим фабрикой своей жены, но не этого ему хотелось. Он желал быть полным владельцем фабрики. Сначала он стал уговаривать жену подарить ему фабрику, но та не согласилась, ссылаясь на последнюю волю покойного; тогда он стал не просить уже, а требовать и требования свои подкреплять кулаками.

Родственники ее, которым она жаловалась, посоветовали жить в согласии с мужем, и хотя не особенно поддаваться ему, но все-таки терпеть. Она начала терпеть и много и долго терпела – целые годы! Муж систематически бил ее каждый день. С горя она начала пить.

Однажды он побил ее сильнее обыкновенного и палкой пробил ей голову. Она впала в бессознательное состояние. Увидев кровь, прислуга испугалась и дала знать полиции. Составлен был протокол, и избитая женщина была освидетельствована врачом, признавшим нанесенную ей рану легкой. По совету родных она подала было жалобу мировому судье, но при первой же явке на предложение помириться тотчас простила мужа.

Жить ей от этого стало не легче. Муж бил ее по-прежнему, но только уже без свидетелей. Для того же, чтобы прислуга не начала рассказывать лишнего о его семейной жизни, он прибавил служащим жалованье и каждый праздник делал им подарки. От постоянных побоев, угнетенного состояния и пьянства жена постепенно стала впадать в тупое равнодушие и апатию.

На вновь повторенное требование отдать ему фабрику она равнодушно согласилась, и не потому, чтобы этим поступком она желала сделать свою жизнь более сносной, нет, – просто потому, что она дошла до состояния полного равнодушия ко всему.

Достиг приказчик своей заветной мечты, стал сам владельцем и хозяином фабрики, но отношений своих к жене не изменил: скучно было садиться обедать или лечь спать без того, чтобы не дать затрещины жене. Время между тем шло незаметно, и было у него уже три дочери: четырнадцати, двенадцати и восьми лет. Отец стал замечать, что две старшие дочери его выходят из детского возраста. Они стали нравиться ему…

С утра он уходил на фабрику, с фабрики заходил в трактир, потом являлся обедать домой, спал; шел опять на фабрику и в трактир и, немножко под хмельком, являлся домой ночевать.

Ежедневно, как только наступала вечерняя тьма, одна из дочерей начинала бледнеть; при каждом бое часов она плакала; при звонке, возвещавшем о прибытии хозяина, ее начинала трясти лихорадка.

– Сегодня твоя очередь, – говорил он, обращаясь к дочери, – ступай, помоги мне раздеться…

Дав несколько толчков и ударов жене, которая должна была ждать его возвращения, он удалялся в спальню, а жена шла в мезонин, где спала одна уже несколько лет.

С синяками под глазами и бессмысленным лицом шла однажды жена в домашнюю баню. Путь был недалек – перейти только двор, но и это ей было трудно: раза два она упала на снег, но при помощи дворника кое-как добралась. Через час она возвратилась домой и опять хлебнула водки. Ее разморило окончательно, и, не будучи в состоянии подняться к себе в мезонин, она упала на постель мужа и уснула.

Явился муж, ткнул ее несколько раз кулаком по лицу и, пригрозив разделаться с ней по возвращении из бани, ушел с приказчиком париться. Жена безмятежно спала.

Вдруг сильный толчок сбросил ее с кровати. Она застонала.

– А, ты еще стонать, пьяница!

И на нее посыпались удары ногой. Острая боль в боку заставила ее очнуться и вскрикнуть.

– Крича-а-ть! – заревел муж и, схватив подсвечник, ударил им жену по голове; за подсвечником последовало тяжелое пресс-папье…

Крики и стоны прекратились. Муж почувствовал изнеможение и прилег на постель. Через несколько минут жена слабо шевельнулась на полу.

– А-а-а! Живучая кошка! – заревел он опять диким голосом и опять бил ее каблуками в бок.

В кухне дочери молча глотали слезы, прижавшись одна к другой; кухарка сидела, заткнув уши руками; приказчик, долго ожидавший распоряжений хозяина у двери, пошел наконец и заявил дворнику, что хозяин бьет жену свою смертным боем. Дворник передал городовому, что он опасается, как бы чего не вышло худого…

Три раза ложился отдыхать хозяин – так уставал он бить свою жену. Наконец он ушел в другую комнату.

В спальне было все тихо. Заглянули дети и, увидев, что мать лежит без движения, принесли ей воды. Она не шевелилась; приподняли ее руку – рука упала, как плеть. Кто-то из детей зарыдал.

– Цыц! – раздался грозный оклик.

Дети стихли. Вошла кухарка и, убедившись, что хозяйка уже похолодела, робко полуотворила дверь к хозяину и спросила, что теперь делать с покойницей.

– Какая покойница! – крикнул он. – Притворяется! Вот я ее сейчас подниму!

Войдя в комнату, он сильно ударил жену два раза ногою в бок. Та не шевелилась. Он посмотрел несколько времени на нее и затем молча ушел из комнаты.

Через несколько минут он позвал к себе кухарку. Объяснив ей, что, если она будет болтать лишнее, с ней будет то же, что и с покойной, и что за молчание он сумеет хорошо ее вознаградить, он поднял с ее помощью покойницу и отнес в мезонин.

В эту ночь все дети в первый раз ночевали с матерью, хотя уже и мертвой.

Утром