Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

– Успокойся, мама, я на службе приобрел знакомых. Мне обещана рекомендация. Достану рекомендацию не только себе, но и тебе.

В тот же день им была заказана сотня визитных карточек одного из министров. Через несколько дней в одно из правлений железных дорог явилась просительница и подала начальнику запечатанный конверт на его имя. В конверте лежала визитная карточка министра с надписью: «Будьте любезны немедленно принять на приличное содержание».

Заподозрив, что надпись на карточке сделана не самим министром, начальствующее лицо предложило просительнице подать докладную записку. Через несколько дней она подала. Спустя немного времени просительница явилась узнать о результате своего ходатайства и, получив неопределенный ответ, пригрозила, что будет телеграфировать об отказе министру.

Сын опять был счастливее матери. Он тоже, в другом правлении, принес карточку министра с более скромной надписью: «Могу просить ваше превосходительство принять в число служащих департамента». Была свободная вакансия – и он был принят.

Опять стал он работать. Работал добросовестно, и начальство им было довольно. Между тем беда шла вслед за ним и была уже близко.

Вследствие угроз его матери телеграфировать министру были наведены справки, и оказалось, что министр никаких карточек ей не давал. В квартире у них был произведен обыск, и найдены были остальные карточки.

Через месяц сын сидел уже в доме предварительного заключения. Он был убит и страшно беспокоился об участи матери. О себе он не думал, не боялся наказания. Мать к ответственности не привлекли, поверив его объяснениям, что она не знала о подложности карточек и надписей.

Судом он был приговорен к аресту на месяц. После отбытия наказания он был принят опять на свою последнюю службу.

Фанатик

К земным утехам нет участья,

И взор в грядущее глядит.

А. Толстой

Он был католик, она – православная. Они не были обвенчаны, хотя все окружающие считали их законными мужем и женой.

Он был прекрасный слесарь и работал на казенном заводе, получая хорошее содержание; она отлично умела стирать и гладить белье и зарабатывала также хорошие деньги, оба вели трезвую жизнь, однако счастья у них не было заметно.

Он был вечно молчалив, угрюм, постоянно читал какие-то божественные книги и молился по-своему.

Особенно торжественно держал он себя по праздникам. Когда, возвратившись из костела, он узнавал, что его сожительница тоже была в церкви, он с презрительной усмешкой замечал, что «православные попы ничего путного сказать не могут», и затем умолкал до вечера.

Приблизительно через год их совместной жизни у них родилась дочь. Увидев ребенка, отец как обезумел; долго молился, ударяя себя в грудь и лежа на полу крыжем (крестом), то есть распростерши руки. Наконец, будто обдумав какое-то решение, он вскочил и убежал.

Явившись к знакомому польскому дворянину, он стал просить у него на один день паспорт и другие бумаги под предлогом, что будто бы богатая невеста соглашалась выйти за него, слесаря, замуж, считая его дворянином, тогда как он на самом деле мещанин. Он объяснил знакомому, что предвидел затруднения и уже раньше назвался двойной фамилией – своей настоящей и фамилией его, знакомого; теперь только остается показать ей бумаги и паспорт – и свадьба будет назначена.

– Лишь бы повенчаться, а там она из-за звания и фамилии разводиться не будет.

Знакомый поверил рассказу и дал слесарю на один день бумаги и паспорт. Тотчас же были найдены кумовья, знавшие слесаря лишь по имени. Прилетев домой, он схватил ребенка и опять умчался, крикнув испуганной матери, что везет его крестить, и ребенок был окрещен по католическому обряду.

Недели через две мать поправилась и стала спрашивать, в какой церкви крещен ребенок. Отец не говорил. Спросила о кумовьях; но и на этот вопрос не получила ответа. Однажды является к ней неизвестная женщина и начинает поздравлять ее на польском языке с новорожденной. Когда она, удивленная, стала отвечать ей по-русски и расспрашивать, откуда она знает о ребенке, та, в свою очередь, удивилась и объяснила, что она кума и что никак не предполагала видеть в матери ребенка православную, так как ребенок крещен по католическому обряду. Мать была изумлена, испугана, оскорблена; она тотчас же схватила ребенка, захватила свой паспорт и отправилась крестить ребенка по православному обряду.

С этого дня между отцом и матерью началась глухая борьба, безмолвная и упорная, которая с каждым днем все увеличивалась по мере того, как дочь подрастала. Мать учила ее молиться по-русски, отец – по-польски. Мать была неграмотна, отец же получил образование в уездном училище и поэтому имел над ней перевес; когда он стал учить девочку читать по-польски и заставлять ее слушать чтение Евангелия на польском языке, мать не выдержала и вместе с дочерью переехала на отдельную квартиру. Отец стал угрюмее и задумчивее обыкновенного и, при частых посещениях дочери, говорил только о религиозных вопросах. На совет знакомых жениться на матери его ребенка он отвечал, что брак на православной не может быть угоден Богу.

– Да и дело это не человеческое. Если бы было суждено, женился бы. Теперь я доволен, потому что, чтобы вечно жить, нужно так жить, как я теперь живу, по заповедям.

Дочери его было уже около семи лет. Задавшись мыслью воспитать дочь по-своему, он стал находить, что у нее благодаря дурной обстановке появляются «худые мысли и слова». Он решил вырвать ее из этой обстановки.

Однажды утром мать с дочерью пришли к отцу. Он был в хорошем расположении духа и предложил купить ботинки для них обеих. Выйдя на улицу, отец дал несколько монет дочери, велел купить ей гостинцев и идти домой; дочь прошла с ними до угла улицы и остановилась, усевшись на тумбе. Кивнули ей головой: «Ступай, ступай домой!» – и ушли. Через несколько часов они возвратились с ботинками в квартиру матери, но девочки дома не нашли. Отец побежал к себе на квартиру, а мать – к своей сестре. Нигде девочки не было, никто не видел… Отец плакал, искал ее и молился.

После заявления полиции он сказал одной женщине:

– Дочь взял я. Это дело мое. Если нужно, я готов за это пострадать. Бог не то еще терпел. Режьте меня на части, рвите на клочки, но я не скажу, где она, и мать никогда уже больше о ней не услышит. Дочь теперь уже на месте, за границей, в монастыре.

Узнав об этих словах, мать стала умолять его сказать, где ей искать