Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

Скрип скобы на дверях, удары жил у недужных,

Крови извилистый ток, пятнающей члены больные,

Легкий укус муравья, болезнь вносящий в суставы, —

Все я загадки раскрыл, что скрыты и в числах, и в слове,

Плоти страданье постиг, основные устои природы.

Клятв я цену узнал, правдивы ль они или ложны,

Зрел, как желанье людей к нежеланному гонит исходу.

Стало открытым мне все – на земле и в пространствах воздушных,

В бездне морей; и пестрой мечты, и замыслов скрытых,

Хитросплетений ума, изобретений выдумки ловкой,

Ложных обманчивых чар, нечестивых путей преступленья

Тайны постиг я – и все, что на этой земле существует…[41]

Речи поверьте моей – я главного демона видел,

Жертвенным дымом его ублажив, угостив приношеньем,

Верьте – представ перед ним, я с речью к нему обратился;

Ласковым словом он мне отвечал: от иных отличаюсь

Юношей я – он сказал – красотою и с Ямбрием сходен,

Мощным властителем чар, и деяньями с ним я сравнялся.

Мне предложил благосклонно в борьбе за господство над миром

Встать на его стороне – и сулил мне в жизни подмогу.

Эти услышав слова, меня весь сонм злочестивый,

Демонов рой восхвалил и, меня окружая, воскликнул:

«О Киприан, ты к величью рожден!» С престола поднявшись,

Сам он напутствие дал мне и всех поверг в изумленье.

С этой поры все слуги его меня чтили безмерно.

Лик ето, грозно сверкавший, златому цветку был подобен,

Кудри горели огнем, главу венчала корона,

Блеск разливая вокруг сияньем камней драгоценных,

Словно великое пламя палату она озаряла.

Мантией пышной одет был; вставал – и земля колебалась.

Тесным кольцом окружали престол его копьеносцы.

Взор в палате блистал, как огонь и как бог на Олимпе,

Сам восседал он меж звезд, окруженный садом цветущим.

Так он всему, что бог сотворил, подражает, враждуя

С вечным бессмертным владыкой, с его святым окруженьем.

Слабых смертных умы увлекает он в тьму заблуждений,

С хитрым искусством он к ним посылает тени пустые,

Но в этих призраках скрыта коварная демонов сила.

Зримыми стать для людей нечестивые духи стремятся,

Видимый образ создать и мощью его преисполнить.

Жирный жертвенный дым и куренья им пищу приносят,

Ведь из святилищ всегда возносится дым в изобильи,

Жадно его поглотив, разлетаются тени по миру.

Это обличье надев на себя, как яркие искры,

Или как нить шерстяная, как легкое тело пушинки,

Храмов высокие своды они покидают, и сонмом

Призраки в воздух летят на сраженье с истиной чистой.

Могут они принимать муравья незаметного образ,

В каплю вселиться воды, проникнуть в плодов созреванье;

Служит укрытьем им все, что рождает земля и питает,

Лишь бы им удалось обольстить наши смертные очи.

Может нам вдруг показаться, что видим мы лица умерших,

С ними беседу ведем, как будто они перед нами.

Все это – козни врага, он принял умершего образ

Тайным коварством, прикрылся его знакомым обличьем.

Видом подобен ему, – но нет в этом призраке силы.

Призраки могут и ливень послать, но дождь их не влажен,

Могут разжечь и пожар, но пламя их – льда холоднее,

Рыбные стаи покажут, – но ты этих рыб не поймаешь.

Золота груды дают, но дар их – жалкая бедность.

Могут они показать и страны, и дебри лесные,

Город, и брачный покой, и мощных платанов вершины,

Рощи манящую тень, и край, тебя воспитавший,

Прелесть цветущих лугов – и смертных умы предаются

Этим лживым виденьям, творениям демонов жадных.

В сладкой дремоте ночной вкушают они наслаждение.

Знай, это демон, скитаясь повсюду, творит эти чары,

Злобный враг божества, нечестивый дух-осквернитель.

Но почему же теперь я сам, душой содрогнувшись

Перед владыкой небесным, отвергнув кровавого змея

Мощь губительных чар и лживость пустых обещаний,

Все еще мыслю о мраке и бездне? Ведь юную Юсту

Видел уже я; узнав, как пред святостью девушки чистой

Демоны в страхе бежали, свое почуяв бессилье.

Видел я сам, как к ней приближался, исполненный ядом,

Гибелью смертной дыша, устрашающий змей хитроумный,

Видел, какую он силу явил – комару уподобясь!

Девушки видя победу, я понял, что этот владыка

Многое может сулить, но свершить ничего не умеет.

Мощного змея попрала она и под ноги повергла.

Слушайте, люди! Да, тот, кто владыка над сотнями духов,

В двери девической спальни войти оказался не в силах,

Трепетом жалким объят. Да, тот, кто ведал заклятья,

Чтобы разверзлись любые врата, обессилел пред девой.

Мнил он владыкой над всеми себя – побежден чистотою,

Землю хотел всколебать – покорился женщине слабой

Тот, в чьей груди бушевала могучая сила, повергнут.

Львом кровожадным он быть возмечтал, внушающим ужас,

Но от преддверия дома он был отогнан, как муха,

И посрамлен и осмеян он ныне женскою силой

(II, 1—81, 229–296).

Сложно оценить, насколько от этого паломничества возросло влияние Евдокии во дворце, городе и империи, но то, что возросло – несомненно. Ее давний друг и идейный соратник Кир Панополитанский стал префектом Востока. Именно после этого вояжа она посчитала, что в силах свалить Пульхерию. Средство было выбрано простое: насильственный постриг, альтернативой которому служило бы посвящение Пульхерии в церковный сан диаконисы, век от века становившийся все более редким, пока не исчез в VII в. Не случайно постриг как политическая мера веками применялась в Византии, а позднее – европейских государствах и даже на Руси (случай с царем Василием Шуйским): по тогдашним понятиям монах, «живой мертвец», не мог обладать светской властью, равно как и калека (отсюда многочисленные случаи монаршего ослепления, оскопления и ринокопии, т. е. «урезания» носа). Равно и церковный сан диаконисы низводил бы Пульхерию с пьедестала Августы.

Историю заговора довольно подробно приводит Феофан, и историки склонны ему доверять – с одной, правда, оговоркой, что это не коварный евнух Хрисафий воспользовался Евдокией, но, скорее, она использовала его в своих целях, так как это было ей куда более выгодно.