Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

вернуть назад то, что улетает мимо. Графит в реакторе решает первую задачу, бериллий, хоть он зараза дорогой и редкий, сразу обе. Рассчитав количество для всех трех элементов, мы в теории получили нужное количество нейтронов внутри активной зоны, которые запустят реакцию и сделают так, что дальше она будет продолжаться уже сама по себе.

Жданов обратил внимание, что Маленков тоже что-то записывает. Не так подробно, как Берия, но пишет. Такое могло означать только одно: кое-кто намекнул, что его интересуют подробности. Он ведь всегда любил разбираться во всем новом. И не суметь ответить на вопросы по делу, которое тебе доверили, могло дорого стоить. Вот только почему он попросил их, а не его, Жданова? Просто потому, что не захотел говорить по телефону, или тут что-то большее. Настроение немного испортилось.

Антонов же тем временем продолжал.

— Внутрь мы поместили не только полезный уран, но и специальный материал, который убивает реакцию на корню. Он находится в четырех стержнях, которые мы сейчас станем медленно поднимать из реактора и смотреть на показатели. Но сначала финальная проверка систем. Вентиляторы?

— На номинале, 10 тысяч кубометров, — ответил молодой ученый за пультом со стрелками и циферблатами. Жданов присмотрелся к табличке с его именем: Георгий Флеров.

— Перепад давления за фильтрами?

— В норме.

— Включить фоновый источник. И давай показания: ионизационная камера.

— 200 импульсов в минуту, норма.

— Счетчик Гейгера-Мюллера.

— 150 импульсов в минуту, норма.

— Температура реактора, центр.

— 18 градусов.

— Край.

— 17 градусов.

— Термопара на выходе.

— 16 градусов.

— Расчетный коэффициент.

— Ноль восемьдесят пять. Глубоко подкритично.

Жданов удивленно поднял брови. Атмосфера тревожности и торжественности оказалась неожиданной: все выглядело гораздо серьезнее, чем он ожидал, и даже мысли о Москве отошли на второй план. Антонов и вовсе словно забыл о том, что рядом есть кто-то кроме его команды и напоминал вставшего на след охотничьего пса.

— Стержень номер один, поднять на 10 сантиметров.

Флеров продублировал команду, и лебедка медленно потянула вверх одну из шишек на макушке реактора. Показался кусочек серебристого цилиндра.

— Ионизационная камера — 280, счетчик Гейгера — 170, температура — 18 градусов.

В воздухе повисла тишина, прошла минута, и Жданов не выдержал.

— А чего мы ждем?

— Прошу прощения, — Антонов вздрогнул: ну точно забыл, что тут кто-то есть. — В нашем процессе очень важна контролируемость. Мы изменили конфигурацию реактора, теперь необходимо убедиться, что новый поток нейтронов стабилен. Если нет, то значит, где-то допущена ошибка и нужно будет срочно все заглушить.

Жданов кивнул, оценив честность парня, который даже не подумал скрывать проблемы. Что характерно, тут можно было полагаться не только на его слова. Все те цифры, что называл ему в ответ Флеров, можно было увидеть на датчиках перед ним. Жданов подошел поближе к контрольной панели и начал следить за ними сам. Вот прошло три минуты, Антонов выдохнул и сказал поднимать второй стержень на те же десять сантиметров. Снова пауза, проверка и дальше.

— Первый на пять, третий на десять, — студент словно дирижировал оркестром.

— Ионизационная камера — 1200, коэффициент — ноль девяносто пять.

Второй плюс пять, четвертый плюс десять, снова первый плюс пять.

— Поток — 2500, коэффициент — ноль девяносто семь.

Жданов увлекся, что не сразу заметил, что рядом с ним стоят и все остальные. Иоффе сжимал побледневшие от волнения губы, Берия задумчиво щурился, Флеров сжимал и разжимал кулаки, чтобы побороть дрожь в пальцах.

Четвертый, первый, третий — они дошли до потока в восемь тысяч и коэффициента в ноль девяносто девять, когда Антонов резко выдохнул и немного повысил голос.

— Стоп! Слишком быстро растем. Дальше подъем по одному сантиметру!

Второй, четвертый, первый — стержни ползли вверх медленнее, чем раньше, но излучение продолжало подниматься. Восемь тысяч сменилось двенадцать, восемнадцатью, тридцатью. Жданов неожиданно понял логику: Антонов внимательно следил, чтобы скорость роста не превысила двойку. Учитывая все, что он рассказал о реакции в самом начале, возможно, это был один из ключевых способов контролировать процесс.

Но в слух он об этом не сказал. Таится? Хочет сохранить какие-то знания только за собой? Или подозревает утечку информации? Во втором случае, наверно, не стоило рисовать схему реактора. Жданов снова посмотрел на стену с огромным рисунком и неожиданно заметил пару странностей. Только один контрольный стержень, зачем-то вода, которой тут и не пахло — то ли эта схема была сильно переработана после того, как ее впервые нарисовали, то ли кто-то решил оставить пару ложных следов.

— Температура, — резкий голос Антонова вернул Жданова к процессу.

— Тридцать три градуса.

— Период удвоения.

— Четыре минуты.

Жданов довольно кивнул своим мыслям: значит, он еще не стар, все правильно заметил. А процесс продолжался. Антонов довел излучение до 80 тысяч, а период удвоения до полутора минут.

— Коэффициент — три девятки, — студент вытер пот со лба. — Мы в шаге от критичности. Романова, ты у запасного самописца стоишь, смотри за ним! Если начнется рост по экспоненте — кричи! Жора, шаг — полсантиметра. Товарищи, работаем и помним. Наша задача — достичь и удержать! Пошли — стержень номер четыре.

Жданов ожидал, что скоро, как и раньше, за одним стержнем пойдут другие, но прошли три минуты, четыре, пять. Антонов все еще ждал.

— Сто тысяч импульсов, излучение стабильно. Поток нейтронов… не падает, — голос Флерова дрогнул.

— Повторите, — приказал студент таким тоном, что даже у Жданова внутри все заледенело.

— Поток нейтронов не падает, уровень реакции — критический. Реактор — работает!

— Подождите, я не понял, — вмешался Маленков. — Поток вроде почти такой же как раньше, что изменилось-то?

— Что? — Антонов улыбнулся и, ничуть не смущаясь, потянул главу кадров ЦК к самописцу. — Смотрите, раньше после каждого изменения поток нейтронов рос, но через какое-то время снова начинал опускаться.

— Кончались свободные нейтроны внутри реактора, — понял Маленков.

— Точно, а сейчас… — Антонов поднял край бумаги, где самописец продолжал выводить линию на одном и том же уровне. — Показания держатся. Видите, мы ничего не трогаем, а они есть. Сами по себе. Флеров, время зафиксировано?

— Так точно, ровно десять сорок пять!

— И все? — Жданов покрутил немного затекшей шеей. С одной стороны, все это оказалось по-своему интересно, но… Совсем не так масштабно, как он того в глубине души