Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

— Конечно, нет, — Антонов выдохнул. Кажется, уже полученный результат его вдохновил. — Мы получили работающий реактор, теперь надо посмотреть, сколько энергии мы из него сможем выжать. Тут как с машиной — ее пригнали, двигатель работает, но пока не погазуешь, никогда не поймешь, на что она на самом деле способна.

— Поясните, — Берия иногда умел быть очень вежливым.

— Мощность реактора будет равна тому уровню, на который мы его выведем перед стабилизацией. Сейчас мы смогли бы выжать считанные ватты, но… Это машина, принцип действия которой мы понимаем и можем ей управлять. Сейчас мы переведем реактор в надкритичное состояние, наберем мощность, а потом снова стабилизируем. Примерно так с ним и нужно работать.

— Что ж, давайте смотреть, — Жданов дал отмашку, Антонов подошел к своему помощнику за пультом и крепко сжал его плечо.

— Начинаем разгон.

* * *

Мы запустили реактор! Мы первыми в мире получили стабильную ядерную реакцию — не просто на полчаса, как у Ферми в 1942-ом! А полноценную, с которой можно работать. Вот только сделав один шаг, нужно было делать и остальные — убедиться, что созданная нами система может набирать мощность и снова входить в равновесие. Ничего же невероятного, рутина для атомной станции.

— Угу, именно так и думали в Чернобыле, — поддержала меня шиза.

Глава 11

Еще раз прокручиваю в голове теорию того, что нужно сделать.

Итак, с учетом использования алюминия, графита и воздушного охлаждения, ограниченного мощностью не самых идеальных насосов и толщиной трубы — мой максимум это 330 градусов. В том смысле, что с помощью этой температуры мы потом и будем гнать пар для генератора — вот и посмотрим, сможем ли мы на них выйти.

— Попробуем повысить мощность до 10 киловатт, — специально для комиссии я сразу сделал пару датчиков, которые данные по температуре и скорости воздушного потока выводили сразу в виде возможной электроэнергии.

Точность, конечно, была далека от идеала, но на картонках под стрелочками можно нарисовать что угодно. Бумага стерпит. А если копать не очень глубоко, то я ведь почти и не врал.

— Поднимаю, — Флеров потянул рычаг первого аварийного стержня на одно деление вверх.

Эх, хотелось бы точность управляющих лебедок довести хотя бы до миллиметра, но… Что есть, то есть, и даже полсантиметра — это очень даже хороший результат. Спасибо советским лифтерам!

— Коэффициент реакции — единица и пять десятитысячных, мощность растет.

В зале повисло тревожное молчание. В голове, словно в пустой бочке, отдавались удары секундной стрелки механических часов. Десять ударов, двадцать…

— Сорок восемь секунд, мощность достигла расчетной, возвращаю коэффициент реакции к единице.

Еще пять минут: проверили давление, расход воздуха, температуру. Последняя подросла на пять градусов, но все остальное стабильно.

— Поздравляю, товарищи, — я опять выдохнул. — Мы снова первые в мире вывели реактор в надкритичное состояние, набрали мощности и стабилизировали его.

— Дальше? — в голосе Жданова мелькнул азарт.

Кое-кому, кажется, повезло, что в СССР нет казино.

— Дальше. Повышаем до 100 киловатт, — я кивнул Жоре.

Опять немного подняли стержень и полторы минуты следили, как медленно растут все показатели. Температура графита дошла до 80 градусов, но мы снова стабилизировали реактор. На этот раз я выжидал почти десять минут, чтобы убедиться, что мы ничего не пропустили, что все узлы работают, как нужно.

— Всплеск излучения у второй ионизационной камеры, — Флеров оторвался от датчиков.

— Что это значит? — тут же встрепенулся молчавший все это время наркомздравовец. Вот же чутье у человека.

— Если утечка, значит, будем останавливать, — спокойно ответил я. — Но остальные камеры ничего не фиксируют. Отправьте человека проверить вторую.

Очень долгая пауза. Секунды превращаются в минуты, молчание становится все более тяжелым. Ошибок больше нет, но люди все равно нервничают: чем дальше, тем больше.

— Нарушение экранирования, — взволнованный голос ворвался в динамики из зала реактора.

— Что это значит? — снова вскинулся Первак.

— Ошибка в монтировании оборудования, из-за чего камера скорее всего считала лишнее излучение от электродвигателя лебедки. Именно поэтому у нас их четыре.

— Разумный подход, — неожиданно поддержал меня Берия.

Вот же… Не думал, что увижу сегодня такого человека. А тут и он, и Маленков, и Жданов. Такие глыбищи для 1939 года, и все у меня в гостях. Если бы не запуск, точно бы попробовал познакомиться по-человечески, но история не знает сослагательного наклонения. Поэтому увидел, оценил, а потом все равно думал только о реакторе. Да и сейчас ничего принципиально не изменилось.

— Продолжаем. Поднимаем до 500 киловатт, — я сжал кулаки.

Опять пожалел, что меньше чем на полсантиметра стержень не поднять, а очень бы хотелось. Чтобы наверняка, чтобы поосторожнее. Ну да только что же думал, что нечего жалеть о том, чего нет.

— Один раз живем, — поддержала меня шиза.

Вот же зараза!

— Не каркай!

Прошла минута.

— Температура растет, — голос Флерова прозвучал тревожнее, чем обычно. И температура действительно росла быстрее расчетной.

На 500-то вышли, но вместо положенных двухсот градусов термопары показали двести шестьдесят. Еще не критично: окисление графита начнется на трехстах пятидесяти, но любая неожиданность — это повод для остановки реактора. Чего очень бы не хотелось. Впрочем, есть и объяснение попроще.

— Есть ли посторонние звуки в реакторе? — я задал вопрос дежурному перед активной зоной.

Ожидание.

— Какой-то свист.

— Обратный клапан люфтит, — Флеров тоже все понял и покраснел. — Мы рассчитывали, что при нагреве воздух расширится в полтора-два раза, закладывали сопротивление каналов, но… Не доглядели, и теперь часть каналов, получается, охлаждаются только через соседние.

— Надо будет поставить сильфоны и биметаллические пластины, — я быстро накидал первые пришедшие в голову решения. На будущее.

— Как в холодильных установках, — закивал Флеров. — При обычной температуре пластина прямая, при двухстах градусах она изогнется и клапан автоматически откроется. Все будет работать в пассивном режиме, максимум надежности.

— А сейчас? — прервал наши рассуждения Жданов.

— А сейчас мы будем вынуждены остановиться на пятистах киловаттах, — озвучил я итоговый результат. — На форсаже охлаждения мы могли бы шагнуть и дальше, но… Цели рисковать нет. Мы подтвердили работоспособность модели. Мы научились управлять реактором: набирать мощность, держать ее, мы получили первую энергию! Товарищи, еще раз поздравляю. Это прорыв мирового уровня!

— Немного