Кровь зимы - Екатерина Насута

Сквозь волхва?

Нет. Он сильнее. И явно обучен. А ещё гончая. Кая видела, что гончие могут сделать с тварью. И почему-то подумалось, что и с людьми они не станут церемониться.

Так.

Спокойно.

Паника — дурной советчик. Кровь унять и…

— Вот так… спокойно. Без глупостей… ты не шевелишься, она не трогает…

У твари стекала слюна.

Две нити. Слева и справа, тонкие, прозрачные, с пузырьком воздуха на конце.

У твари была крупная квадратная голова с брылами и розовым носом. И нос этот шевелился. У твари была короткая шерсть, тоже с пятнами, мелкими и крупными. А ещё красные глаза в складках кожи и висячие уши. И пахло от неё…

Не так, как от твари.

— И кто у нас тут?

Человек казался огромным, даже больше, чем гончая.

— Да уж… ты кто? — Кае протянули руку. — Давай, не бойся.

Гончая заворчала.

— Тише. Знаю. Надеюсь, в твоей голове нет места глупостям?

— К-каким?

— Без понятия. Например, напасть на меня?

— Я не дура.

— Отрадно слышать. Тогда Ровы бояться не след. Она хорошая девочка. Сидеть.

Гончая, пусть неохотно, но подчинилась.

— Цепляйся за руку. Давно лежишь? Ладно, не отвечай. Я уже понял, что вы тут не особо разговорчивые.

— Это смотря с кем, — Кая возразила из чистого упрямства.

— Согласен.

Прикасаться к волхву не хотелось. Но Кая вдруг поняла, что от долгого лежания тело оцепенело. И что без его помощи она, конечно, выберется, только выглядеть будет жалко.

Нелепо.

Почему-то не хотелось.

— Кая, — сказала она и, потянувшись, ухватилась за пальцы. Точнее за толстую шкуру боевой перчатки. Волхв легонько дёрнул, вытаскивая из норы, и она на долю мгновенья повисла на этой руке.

— Извини, — он поставил её. — Кая… сразу имя? Не прозвище?

Он был…

Он был. Это факт. Крыс говорил, что в жизни нужно оперировать фактами. Факт — её поймали, но… задержали ли?

— Я не верю в эти сказки.

— Что само по себе удивляет. Хорошо. Раз уж так, то можешь называть меня господин Белогор.

Господин? Кая хмыкнула и велела себе заткнуться. Пускай. Язык не отвалится.

— Что ты здесь делаешь, Кая?

Он был довольно крупным. И массивным. Правда, она тотчас сообразила, что это из-за доспеха. А вот доспех хорош. Такого даже в каталогах видеть не случалось.

— Прячусь, — Кая заставила себя отвести взгляд от черненого нагрудника с выбитым по краю узором. Ещё неправильно расценят.

— От кого же?

Его, кажется, забавляла ситуация.

— От вас.

— А есть причина прятаться от волхвов?

— Всегда есть причина прятаться.

Лица вот не разглядеть. Он не собирался откидывать мерцающую плёнку забрала. Да и голос из-за шлема выходил глуховатым.

— Извините, господин Белогор, но здесь, в Трущобах люди так привыкли. Сюда редко заглядывают с добром…

И на забрало не надо пялится. Лучше вовсе не смотреть на волхва. Тогда… на гончую? Тоже здоровая. Когда сидит, то голова вровень с лицом Каи получается. У гончей лапы толще, чем у Каи руки. И нос этот, розовато-белый, пятнистый, шевелится. И сама зверюга тянется к Кае, а потом, словно решившись, тычется в ладонь. И широкий язык скользит по пальцам.

Чтоб.

Кая руки ободрала, правда, так и не поняла, когда и где.

И этот язык, одновременно тёплый и влажный, собирает с рук грязь. Странное чувство. Смешное.

— Надо же… ты ей нравишься, — волхв коснулся шлема. — Кая, стало быть… имя красивое.

Собака выдохнула в руку и поддела мордой, будто хотела, чтобы Кая… что? Что ей надо? Пальцы сами скользнули по шкуре. И вовсе не железная. Теплая. Мягкая.

— И сама ты интересная… очень… так, а давай-ка кое-что проверим, а?

— Я не хочу…

Кая дёрнулась, но пальцы волхва крепко обхватили запястье.

— Это совсем не больно. Просто у моей девочки характер не самый добрый. А чтоб она к кому-то сама ластилась? Нет… это… это более чем интересно. И заслуживает внимания.

Он заставил поднять руку, а в его собственной появился портативный анализатор, игла которого пробила кожу на пальце.

— Больно, — проворчала Кая, понимая, что больше ничего не может сделать.

— Немного. Сам это никогда не любил, но… а руки у тебя здешние.

— Это как?

— Грязные. В трещинах и с занозами… видишь ли, некоторым отпрыскам благородных семей жить стало скучно. Вот и придумали забаву. Сбегают из дому, прячутся в трущобах. Играют в нищих. Выживают на спор. Кто день продержится, кто два. А кто неделю.