Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

начальный период эмиграции меня не покидала надежда получить, основываясь на своих трудах, должность штатного сотрудника Института. Этой цели я достиг поздней осенью 1937 года.

Из постоянных сотрудников Института я единственный, кто еще остался в Европе. И Хоркхаймер, и Поллок часто заверяли меня, что придают большое значение моему вкладу в работу Института и считают желательным мой переезд в Америку.

Могу предположить, что консультация по этому вопросу могла бы стать наиболее подходящей отправной точкой для переговоров. Институт в состоянии предоставить мне аффидевит или, по крайней мере, помочь с этим. Поскольку в обозримом будущем приехать по немецкой квоте не представляется возможным, мне остается рассчитывать на то, что я буду приглашен на какую-либо академическую должность.

До сих пор я не проявлял особого рвения перебраться в Америку. Было бы хорошо, если бы директора Института получили уверенность в том, что в этом направлении произошла перемена. Растущая опасность войны и усиливающийся антисемитизм тому причиной.

Я всё еще не получил определенного ответа на свое письмо от 13 марта (см. вложение). То письмо сопровождало отправку французского Exposé книги, над которой я сейчас работаю. Ответ Хоркхаймера от 5 апреля (см. вложение) носит чисто предварительный характер. С другой стороны, до сих пор не было никаких изменений относительно моей стипендии, которая составляет 80 долларов в месяц. Поэтому, возможно, целесообразно ограничить первые контакты с руководством Института вопросом о моем переезде в Америку.

На случай, если на одной из предстоящих встреч будет обсуждаться вопрос о моей стипендии, я хотел бы затронуть в качестве основания, по крайней мере, один момент. В настоящее время иностранцам с ограниченными средствами невозможно найти отдельную квартиру в Париже. Поэтому я постараюсь сохранить ту, в которой живу сейчас, до тех пор, пока я вынужден оставаться во Франции. Она стоит 5 500 франков в год, включая налог.

Вальтер Беньямин – Максу Хоркхаймеру

Париж, 18.IV.1939

Большое спасибо за Ваше письмо от 5 апреля. Надеюсь, успех Exposé будет соизмерим с той ценностью, которую Вы, к моему удовольствию, за ним признаёте.

Прежде всего, я хотел бы вкратце рассказать Вам о первой попытке, которую я предпринял в ответ на Ваше письмо от 23 февраля. К сожалению, она не увенчалась успехом. Я организовал ее с [Александром] Койре, которого Вы, вероятно, знаете, или, точнее, позволил организовать ее. Койре руководит фондом, который субсидирует работу ученых иностранного происхождения. Поскольку я знаю одну его французскую ученицу, которая является не только его ушами, но и глазами, я попросил ее представить ему мое дело. Эта ученица – еврейка, и Койре воспользовался этим, сразу придав разговору обезоруживающе откровенный характер. «Я с удовольствием называю себя Койре, поскольку все знают, что меня зовут Койре, что я еврей и натурализованный гражданин Франции». Короче говоря, сегодня еврей во Франции больше не может выступать в защиту своих «единоверцев» в организациях, не являющихся еврейскими.

Так что с этой стороны надеяться абсолютно не на что. Я постараюсь теперь получить доступ к фонду по другим каналам. Впрочем, нельзя ожидать решения проблемы только таким путем, даже если в конечном итоге он окажется торным. Субсидия, которая, разумеется, не влечет никаких обязательств, составляет всего 1000 франков в месяц.

Далее я постараюсь добиться своей натурализации. Конечно, я должен строго отделять эти усилия от вышеупомянутых. Если я буду одновременно подавать заявку на стипендию, это серьезно снизит мои шансы на получение [французского] гражданства. В префектуре хранится 90 000 досье с заявлениями о натурализации. Заручившись помощью [Жана] Кассу [3583], помощника статс-секретаря в Министерстве образования, я пытаюсь выделить свое дело из этой массы. Как только оно будет положительно завизировано в префектуре, я, вероятно, смогу рассчитывать на то, что процесс пойдет гладко. Но в префектуру, где сосредоточено пассивное сопротивление, трудно проникнуть даже с помощью имеющихся у меня связей.

Вчера вышли новые указы об иностранцах. Для той категории, к которой отношусь я, предусмотрена обязательная служба до 48 лет. Примечательно, что новые обязательства вступают в силу немедленно, а не только в случае войны.

Сейчас моя главная забота, как я уже писал Вам в своем последнем письме, – форсирование переезда в Америку. В сложившихся обстоятельствах я, естественно, вдвойне сокрушаюсь, что мы не увидимся этой весной. Я не скрываю от себя тех трудностей, что препятствуют моему переезду в Америку.

Что касается финансовой стороны дела, то я, пожалуй, могу рассчитывать, по крайней мере в оплате расходов на переезд, если не в организации аффидевита, на человека, который уже не раз помог мне. Это отец Эрнста Моргенрота, которого Вы, возможно, помните по Франкфурту, где он навещал Вас. Я немного помогал молодому Моргенроту в его первых шагах на литературном поприще. Его отец, по крайней мере, весьма состоятельный, возможно, богатый человек. Конечно, было бы опрометчиво ожидать от него чего-либо для Института. Но поскольку он хочет закрепиться в Америке (хотя сейчас у него есть только гостевая виза) и интересуется интеллектуальными трудами в духе лучших представителей крупной буржуазии своего поколения, возможно, ваша встреча не так уж бесперспективна. По меньшей мере, я полагаю, он, возможно, поддержит всё, что в силах сделать Институт, чтобы помочь мне вырваться из Европы. Я попросил его навестить Вас.

Его сын отправился вместе с ним в Америку. <…> Затрудняющее обстоятельство для меня заключается в том, что Моргенроты покидают Париж. Это лишает меня финансовой поддержки, на которую я мог бы рассчитывать в чрезвычайном случае. Тем более мне хотелось надеяться, что со временем эта констелляция принесет свои плоды. <…>

Что касается получения письма, то я хотел бы добавить, что Шокен, к которому Шолем, как я писал Вам, намеревался обратиться от моего имени, после нескольких месяцев отсутствия только что прибыл в Палестину. Шолем пишет мне, что Шокен всё больше отворачивается от немецкоязычной словесности. Он до сих пор даже не прочитал биографию Кафки Брода, которая вышла в его собственном издательстве. Поэтому сомнительно, что его заинтересует ненапечатанная литература о Кафке.

Так что теперь я добавлю свое имя в американский список.

Вальтер Беньямин – Гретель Адорно

Париж, без даты (март – апрель 1939)

Что Ты видела из моих последних рукописей? Читала ли Ты новый французский проект «Пассажей»? Рецензию на Штернбергера? И саму книгу, которую я передал для Тебя [Рудольфу] Колишу?

Вальтер Беньямин – Максу Хоркхаймеру

Париж, 24.VI.1939

Большое спасибо за Ваши письма от 23 и 31 мая о тех действиях, которые Вы предприняли в отношении господина Альтшуля [3584]. Вместе с Вами мне тоже хочется не терять надежды, о которой Вы пишете. Хотя это не дает оснований предполагать, что более пристальное погружение господина Альтшуля в мои труды могло бы повлиять на исход дела, я посылаю Вам этой же почтой более развернутый, французский, эскиз эссе о Бодлере. Возможно, это сыграет мне на пользу при других обстоятельствах, коль скоро окажется у Вас под рукой.

<…>

«Фланёр», то есть вторая часть рукописи «Бодлера», в свою очередь, в полностью переработанной новой редакции будет разделена на три главы. Первая содержит описание пассажей, в котором, в отличие от представленной Вам версии, подчеркиваются основные мотивы старого плана «Пассажей». Вторая связана с толпой; она более энергично обобщает мотивы, рассматриваемые под этим ключевым словом в представленной Вам рукописи. Она более точно следует старому плану «Пассажей», поскольку в ней отведено место для теории азартной игры. В третьей главе представлена, еще спорная в первом наброске, дешифровка фланирования как опьянения, порожденного структурой товарного рынка, в более убедительной, как я надеюсь, форме, и с привязкой к анализу баллады «Les sept Vieillards» [3585].

<…>

Информация, которую я получил в американском консульстве, к счастью, звучит утешительно. Я могу получить гостевую визу в любое время; помимо документов и местного договора на аренду жилья требуется официальное подтверждение, что у меня есть средства для поездки. В этот раз выяснилось, что паспорт эмигранта, имеющийся у меня, на хорошем счету у американцев. По сути, такие паспорта выдавались в ограниченном количестве, так что на сегодня это лучший документ, удостоверяющий личность.

Нет нужды говорить, какое