Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

– Долматова Елена Сергеевна, 19 июля 1979 года рождения.

– Вы предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по статье 307 Уголовного кодекса Российской Федерации?

– Да, предупреждена.

– Сторона обвинения, прошу, начинайте.

Прокурор:

– Елена Сергеевна, расскажите, как вы узнали о произошедшем с вашей дочерью?

– Я заметила случайно. Лиля часто разбивала свой телефон, и, пока он был в ремонте, я давала ей пользоваться своим. Она не вышла из своего аккаунта, оставив телефон мне, и выскочило уведомление с сообщением от какого-то мужчины: «Ему конец». Я не знала тогда, что у Лилии был парень и она встречалась с кем-то. Я зашла в переписку и в сообщении до этого была написана большая история о том, что случилось… с моей дочкой 4 года назад. А я даже поверить не могла. Конечно, я пошла выяснять у нее, что произошло в тот день.

– Что она ответила?

– Сначала ничего. Просто убежала в ванную. Долго не выходила. Потом вышла, села рядом и начала плакать. Очень долго не могла говорить. А потом выдала все – от начала до конца. Что общалась с мужчиной, что он пригласил ее к себе домой, и что там произошло насилие. Сказала: «Я не хотела, но он не слушал».

– Как вы отреагировали?

– Я… Все перевернулось внутри. Шок, ужас, вина. Божечки… – лицо Елены залилось краской, и, как мне показалось, она не притворялась. Начала раскаиваться, что не доглядела. Что не знала. Что потом, когда Лилия уснула, она сидела и не знала, что делать. И через несколько дней повела ее в полицию.

– Почему не сразу?

– Потому что она умоляла не ходить. Говорила: «Он убьет себя, если узнает». Что он, якобы, писал ей это. Я растерялась. Не могла поверить, что такое произошло. Все было хорошо до этого. Она не хотела говорить мне, что это за парень, сказала только после того инцидента с дракой и сразу пошла писать заявление, как только смогла. Сказала, что он опять пытался с ней «сблизиться», а Руслан ей помог.

– Вы лично подавали заявление?

– Да. Я. Никто меня не уговаривал. Это была моя инициатива.

– До этого инцидента – знали ли вы об ее знакомстве с обвиняемым?

– Нет. Абсолютно. Эти четыре дня, с того момента, как я узнала, я не спала, пытаясь собирать все по кусочкам. Она вела переписку с моего телефона, удаляла. Боялась, что я узнаю. Я уверена: она не понимала, с кем общается. А я ей даже помочь не смогла.

– С вашей точки зрения, могла ли она согласиться на сексуальный контакт?

– Нет. Категорически нет. Она ребенок. Она доверчивая. Ей хотелось быть взрослой – как всем подросткам. Но она не шла туда ради этого. И когда все произошло – это видно было по ней.

– Есть ли у вашей дочери склонность к фантазиям, к преувеличениям?

– Нет. Ни капли. Она может утаить, замкнуться, не сказать сразу – да. Но чтобы выдумать такое? Никогда.

Обвинитель кивает:

– Спасибо, у меня пока больше нет вопросов.

Судья:

– Сторона защиты, у вас будут вопросы к свидетелю?

– Да, уважаемый суд.

Я поднимаюсь. Спокойно, без резких движений.

– Елена Сергеевна, уточните, пожалуйста: до того самого дня, когда произошел конфликт между парнем вашей дочери – Русланом – и моим подзащитным, вы не знали о существовании человека по имени Спиридонов Андрей Юрьевич?

– Нет. Совершенно не знала.

– Вы не слышали от дочери его полного имени?

– Нет.

– Не видели фото? Не читали переписку с ним?

– Нет. Все было удалено. Она скрывала. Единственное, что видела – это чат с Русланом, где она рассказала, что произошло в 12 лет.

– Скажите, когда вы увидели ту переписку с Русланом, сразу поняли, о каком человеке идет речь?

– Нет, там не было фамилии. Только имя… Андрей.

– Уточните: фамилию «Спиридонов» вам дочь сама назвала?

– Да… Я… Через три дня после того, как я узнала обо всем произошедшем. Сказала, что недавно встречалась с Андреем, он снова пытался сблизиться с ней. Но Руслан помог ей, защитил. Потом сказала, что Андрей написал заявление на Руслана, и тогда я узнала полные фамилию, имя и отчество Андрея. И я сразу потащила ее писать заявление в полицию.

– Верно ли я понимаю: ваша дочь никогда прямо не называла вам имя обвиняемого, до того момента, как мой подзащитный написал заявление на парня вашей дочери?

Пауза.

– Да. До этого – нет.

– Еще момент. Вы сказали, что прочли часть переписки, но остальное было удалено. Правильно?

– Да, потом я посмотрела переписку с Андреем, вечером того дня, как написали заявление. Там были только последние сообщения от Андрея: «Давай встретимся, надо поговорить».

– А что ответила ваша дочь в переписке? Там ничего больше не было?

– Только одно сообщение, никаких переписок до, никаких после. Лиля сказала, что он удалил переписку в чате.

– То есть, фактически, вы не видели подтверждения того, что между вашей дочерью и Спиридоновым была переписка? Только со слов Лилии?

– Да. Только со слов.

– Так инициатива подать заявление исходила от вас или от Лилии?

– Я… не знаю, как ответить.

– Тогда я задам иначе: если бы не Руслан, если бы не драка, – как думаете, ваша дочь бы назвала вам полное имя обвиняемого?

Елена смотрит в пол. Пауза.

– Не уверена.

Я внимательно посмотрел на судью.

– Благодарю. Вопросов больше нет.

Мать Лилии действительно не знала. Это видно. Ни фамилии, ни даты, ни деталей – только эмоции, запоздалое сочувствие и слепая вера словам дочери. Она действовала не как свидетель, а как испуганный родитель, пытающийся за счет заявления стереть годы незнания. Но ее допрос дал не меньше, чем сам факт подачи заявления. Потому что на фоне ее неведения особенно отчетливо выделяются нестыковки в версии Лилии.

Она скрыла имя, утаила даты, удалила переписку. И странным образом – заговорила только после того, как мой подзащитный подал заявление на ее парня. Не до, не сразу – а ровно в тот момент, когда в ситуации появились риски для них. Я не утверждаю и не обязан утверждать. Я просто фиксирую: девочка, которую представляют жертвой, все контролировала лучше, чем мы хотим это признать.

04

Руслана пригласили в зал в середине дня. Заседание уже шло два часа. Он появился на пороге с тем самым выражением лица, которое бывает у подростков, переживших бурю и решивших, что все равно объяснять кому-то что-то бесполезно.

На нем – толстовка с завернутыми рукавами, спортивные штаны, измятые кроссовки. В руке – телефон, в глазах – раздражение. Подошел к