Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

своей роли, признание своего возраста освобождает от ответственности за современность языка и правильное употребление терминов. Размышления в духе большой литературы, в «Ветре…» приписываемые двойнику героя, здесь гармонично вплетаются в повествование, постепенно становясь его центром. Если хобби Тихонина – бессмысленно красивая каллиграфия, то хобби Кочергина – блуждание по Сети, каждый раз наталкивающее его на новые размышления. Забавное сюжетное совпадение: в книге Дмитриева есть большой фрагмент об именах и разновидности ветров, а здесь герой вспоминает прабабку, знавшую имена мартовских снегопадов: «…один она называла “застрешницей”, другой “грачевником”, третий “собачьей сидячкой”, были еще какие-то». Но выбранная форма лишает Кочергина необходимости привязывать куда-то этот рассказ или уходить в описание прабабки – он обходится двумя предложениями. Есть и диалоги в машине (хотя герой с женой едут совсем не по Турции: «Заросшие пруды в этом Гусе-Железном, два магазина, где мы покупаем булки и кефир. Все это мы видим впервые и думаем, что теперь это все наше»), но правдоподобнее и живее, обыгранные многоточиями в конце – незавершенностью мысли как она есть. Игру с античностью Кочергин реализует так же просто: напрямую заявляя ее, стилизует реальное событие (занятие с конем) под фрагмент трагедии с хором и соответствующей манерой письма. Ирония в повести – движущий элемент, как и у Дмитриева, но она не перечеркивает живости персонажей, только усиливает растущую по ходу текста симпатию к ним: есть ужасно смешные и самокритичные эпизоды, например, о современном кино (герои смотрят артхаусный фильм, совсем не понимая, а потом обнаруживают, что включили пиратскую версию с запаздывающим звуком). Литературного контекста здесь тоже в избытке, он рисует героя лучше любой сюжетной линии: появляются в разных формах и Бунин, и Овидий, и Софокл, и Свифт, и Бабель, и Мережковский, и эпос Гильгамеша, и Блок с Данте без кавычек (как же читательскому глазу приятно такое доверие: «Умрешь – начнешь опять сначала. <…> …Перевалив в бешеной гонке за сорок лет, вдруг очутились в сумрачном лесу»). А помимо литературы, множество философских концепций (Декарт, Фрейд), кинематограф (Кира Муратова, Фернан Леже, «Стена» «Пинк Флойд», Энтони Скотт и далее, далее…).

Стиль Кочергина отчетливо довлатовский, в нем легко читается горькая ирония. Кочергин вообще во многом продолжатель Довлатова: и в автописьме, и в мастерстве набрасывания короткими штрихами портретов второстепенных персонажей, и в критичном отношении к себе, и в редакционной работе (редакции не названного, но узнаваемого журнала «Вокруг света» посвящен значительный кусок), и в умении создавать зарисовки реальности, и даже в алкоголизме (но, в отличие от Довлатова, преодоленном). Но Кочергин разнообразен, и романтические описания природы, свойственные Довлатову в намного меньшей степени, у него заслуживают отдельного внимания: «Солнце золотит пыль в воздухе комнаты, сушит ступени крыльца, а завершается день бодрым морозцем, необыкновенной голубизной теней и чистейшей лазурью в вечернем небе, которая сводила бы нас с ума, будь мы лет на тридцать моложе. Теперь она вызывает лишь удовлетворенное согласие и только изредка – фантомное предчувствие влюбленности» или: «День такой полусолнечный-полусеренький, воздух неподвижный и светлый, взогнавший в себя последние клочки снега из самых укромных овражков». Не так трудно описать красоту греческих берегов, а вот передать красоту механической линии убийства цыплят труднее: «тысячи механических движений – крутятся зубчатые или гладкие ролики, поднимаются и опускаются металлические упоры, цепи влажно текут и тянут, работают различные шарниры, поворотные рычаги, зацепы, эротично удлиняются, блестя смазкой, стержни гидравлических домкратов», – но Кочергину вполне это удается.

В повести он анализирует вслух механизм восприятия реальности, обычные дни обычного человека, и лучше этой формы мало что обнажает «срез эпохи», который так ценится в классической литературе. Вроде просто события, просто медитативно идущие дела, но даже на паре первых страниц обнаруживается тонна контекста: жена Люба работает психотерапевтом онлайн; современному человеку стыдно не разбираться в артхаусе; на «Кинопоиске» половины фильмов нет, а в «Ютубе» пиратские версии; как в процессе серфинга натыкаешься на свои интересы, находишь кино или книги – как формируется список интересов сейчас. Возможно, эпоха состоит из мелочей, из тех самых штрихов портрета, а не из великих концепций и ярлычных типажей: было бы здорово к каждому десятилетию каждого поколения иметь такую кочергинского типа повесть. По ходу добавляются новые живые контекстуальные детали – рефлексия о ковиде, о войне, описание процесса психотерапии, устройство отношений с сыном, трудности разделения «город – деревня», тренды на экологичность, псевдоэкологичность и ретриты: «…я вернулся в город и прожил долгие годы мужем любящей, очень независимой жены, очарованной психотерапией. Неумело растил ребенка, избавлялся от алкогольной зависимости и родительских сценариев, шел по утрам в офис и по вечерам к психотерапевту. Я старался быть хорошим мужчиной крохотной перенаселенной планетки, насколько хорош может быть белый гетеросексуальный мужчина. Учился быть осознанным, безопасным, чутким, уважающим чужие границы. Я не жалуюсь, я горжусь. Я двигался в русле истории, я был неимоверно современен. Это трудное дело тоже оказалось мне по плечу». Как писатель, Кочергин тоже однозначно двигается в руслах истории и литературы: здесь ему есть чем гордиться. Добавляют очарования этому срезу забавные разнородные факты, обнаруженные героем в процессе серфинга или общения с людьми: про оленей, у которых на зиму меняется цвет глаз, и про раков, которые различают больше цветов, чем человек, и про кукушек, здесь есть цитаты казахских стихов, и перечень трав, которые едят кони, и описание фильма про куриц – все это не кажется лишним, а наоборот – бодрит и разнообразит повесть. «Из прирученных человеком животных только два обладают теплым дыханием – конь и овца, у остальных дыхание прохладное» – и сразу хочется читать дальше.

В отличие от Оксаны Васякиной, Наталии Мещаниновой или Еганы Джаббаровой, Кочергина сложно причислить к устоявшемуся образу русского травматического автофикшена. Мужчины автофикшена в России вообще сильно задвигаются на второй план (что закономерно следует из расцвета феминизма и акцента на женщине-писательнице, задвигаемой все века до этого): вполне можно оправдать бесконечную неуверенность в себе автора, которая то и дело просачивается на страницы повести оговорками в духе «потерпи, читатель», «знаю, что это никому не интересно». Можно даже подумать, что он стыдится попасть в рамку этого жанра, поддаваясь недавнему поветрию критиковать переизбыток автофикциональности на книжных полках. Но Кочергин зря скромничает – Дмитрий Данилов, Василий Зоркий, Григорий Пророков уже доказали, что мужское автописьмо массово и с удовольствием читается. В «Запасном выходе» сочувствуешь переживаемому опыту, но без ощущения неструктурированного плавания по чужой жизни, без ощущения, что тебе просто рассказывают свою историю с мотивацией выплеснуть прожитое. Опыт лесника в прошлом, москвича, переехавшего за город,