Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

– По поводу исторических личностей и не только – обращение к своеобразному жанру некролога в последние годы, я имею в виду ваши «книги мертвых», с чем это связано?

– Это все очень просто. Человек остается непонятным до того, как он прекратит свое действие. А когда он его прекращает – все становится ясно, он уже никуда не денется. Все, что можно, сделано, все сказано. Поэтому это очень интересно делать, поскольку человек уже весь законченный. Человек только тогда закончен, когда поставлена точка в его существовании.

– Это у древних греков было: ответить на вопрос, счастлив ли ты, невозможно, пока не умер…

– Ну, я не знаю, чего сказали греки, но вот я вам сказал то, что я сказал.

– «Книги мертвых» – это уже зрелый Лимонов. А вы лично для себя делите свое творчество на раннее и позднее?

– Я пишу, и все. Я даже не знаю, сколько точно книг я написал, – не то семьдесят пять, не то семьдесят семь. То есть не написал, а то, что было опубликовано.

– При этом вам удается сохранять юношеский задор, энергию в каждой книге…

– Это не юношеский задор. Это просто то, что Господь Бог дает. Искра Божия, как это у нас в просторечии называется. Я вот недавно попал в больничку. Другие люди там тихо хрюкают, а я стал писать. Более того, когда была бойня у Останкино, я помню, что я пополз (у меня инстинкты хорошие, я до этого уже был на войне, и я понял, что, если стреляют, а у тебя нечем, то надо падать и ползти оттуда как можно быстрее и незаметнее)… Я упал на какого-то парня, лежавшего за гранитной загородкой. Там можно было спрятаться. Я перекинулся с ним парой слов и вдруг застал себя за тем, что сижу и пишу в блокноте. 19:47 – то-то, то-то и то-то. То есть это неизлечимо. Человек, казалось бы, в смертельной опасности – вали отсюда, куда быстрее! А я – нет. Я вот чем занимался. Я запечатлевал. Без какой-нибудь ясной мысли, инстинкт просто.

– Получается, писательский инстинкт сильнее, чем инстинкт самосохранения?

– Не, я не знаю. Вот я вам говорю, что увидел себя как бы со стороны. Потом я заполз за трансформаторную будку, а там вдруг вижу – красное пятнышко ползает по моей руке. Я думаю: «Мать-перемать, это же прицел!» И сразу в кусты оттуда скатился. Там кусты, заросли вокруг телебашни.

– Опять же интересно, что прицел скользил по руке – «инструменту писателя», – а не в лоб направлен был…

– Да нет. По левой же руке… Я думаю, что он искал голову, сукин сын!

– Коль скоро вы работаете с тем, что непосредственно вас окружает, скажите: занятие литературой позволяет отпустить от себя какие-то моменты или, наоборот, сильнее впечатать их в себя?

– Вы мне очень литературные вопросы задаете. Я не знаю. Понятия не имею. Литература – это просто способ познавания мира, способ общения с миром, и все тут, больше ничего.

– Познания мира для себя самого? Или все-таки попытка открыть что-то другим?

– Ну, опять начинается такой глубокий фрейдизм. Откуда я знаю? Я не размышляю. Я счастливо сделан так, что стараюсь те вещи, которые должны делать филологи, не делать за них. Я не для этого приспособлен.

– Хорошо, тогда можете ответить на вопрос, почему «Это я – Эдичка» сейчас не переиздается в России?

– Одно время я этого не хотел, поскольку это мешало моей политической борьбе. А вообще, зачем это, если русский читатель оказался не подготовлен к этому шоку. И пускай он живет спокойно. Или пускай ждет, когда выйдет – когда это попадет в домен государства, или какие-нибудь мои подлые родственники (которых, вообще-то, особо и не осталось, слава богу) продадут кому-нибудь права на издание.

– Разве издатели сами не выходят на вас с предложениями о переиздании?

– Издатели – сволочи, за редким исключением. Я не хочу об издателях тут говорить: чего они хотели, а чего не хотели.

– Кроме политических, есть еще причины, по которым вы какие-то свои книги отвергаете?

– Нет, я этого обычно не делаю. «Это я – Эдичка» я просто попридержал. Я ее тоже не отвергаю. Эта книга выходит на иностранных языках без проблем, и я уже не забочусь сейчас об этом. Издатели должны появляться сами. Я никогда не искал издателя, это безнадега. Я только тогда начинаю интересоваться издателями, если один из моих издателей убыл, то есть либо денег мало платит, либо вообще ничего не платит.

– То есть сами вы издателям свои рукописи не предлагаете?

– Не предлагаю.

– Часто вашу прозу упрекают в мизантропии и цинизме. А мне, наоборот, кажется, что она очень человечная…

– Меня упрекают? Ну а кто любит людей? Вы любите? Я сомневаюсь. Все рассматривают друг друга как конкурента. Среди мужчин и среди женщин – то же самое. Это два вида человека, у которых идет внутривидовая конкуренция.

– На человечество в целом вы с оптимизмом или с пессимизмом смотрите, если все только конкуренты, которые хотят пожрать друг друга?

– Я смотрю на человечество прагматично и спокойно. Жизнь, смерть, все такое…

– Но у человечества есть будущее?

– У человечества больше умерших, чем живых. Живых тоже много, но большая часть из них даже не подлежит учету. Они из себя совершенно ничего не представляют, к сожалению.

– Вы в последнее время обратились еще и к метафизическим рассуждениям. Это связано с попыткой осознать судьбу человечества?

– Нет, это я просто постарел и помудрел, видимо. В тюрьме посидел. Я даже удивляюсь, что мои современники не стареют и не мудреют, а остаются такими же дубинами стоеросовыми, какими я их застал в молодости.

– А со старыми друзьями общаетесь?

– Нет. У меня родители умерли, жены – уже три из шести умерли. Из шести или семи, сколько там их, я не знаю… А друзей у меня… Вот партия для меня всегда другом была.

– Часто сталкиваетесь в жизни с героями своих произведений? Как они реагируют на то, что попали на страницы ваших книг?

– Они тоже в большинстве своем уже умерли. Мешать некому. А те, кто не умер, обязательно умрут. Заметьте, какая приятная неожиданность!

– Вы любите подчеркивать, что вы не выдумываете своих героев, а умеете их находить…

– Я ничего не люблю подчеркивать. Я стараюсь поступать так, как мне выгодно. Когда надо, я говорю «да», а когда надо – что я с этим ничего общего не имею.

– Все равно,