Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

героев до настоящего времени) заметок: описания подростковых советских развлечений, семейных отношений, общего культурного кода. Трагедия 11 сентября описывается со знанием дела: видно, что впечатление о тех новостях оставило отпечаток на авторе, и это подчеркивает его возраст – поколение зумеров хоть и знает о башнях-близнецах, но не отстраивает от него нарративы. Здесь же теракт – толчок к осознанию главным героем своей любви к Марии: как всегда, в пору общечеловеческих трагедий сразу акцентируется единственно важное. Затрагиваются затем и современные драмы – в паре абзацев появляется война; Мария, простудившись, панически боится ковида. В текстах 2024–2025 годов это закономерно общий мотив, в том числе и в списке финалистов «Большой книги» («Скоро Москва» Шипиловой или «Запасный выход» Кочергина). Нельзя сказать, что в «Ветре Трои» злободневные темы раскрываются как-то по-новому, но как фиксация реалий в выбранном жанре они нужны, и можно считать это плюсом.

Античные образы, заявленные названием, фоново сопровождают всю историю – и это тоже вписывает роман в ряд современной русской прозы («Протагонист» Аси Володиной, «Филэллин» Леонида Юзефовича, «Путешествие в Элевсин» Виктора Пелевина, снова «Запасный выход» Кочергина и так далее). Текст пронизан отсылками и к русской, и к зарубежной литературе: Тихонин, попав в колонию, ставит трагедию «Тит Андроник» Шекспира; он увлекается каллиграфией, как и Мышкин из «Идиота» Достоевского; копирует почерки Горького, Пушкина, Пастернака и Толстого; у матери Марии три таксы, названные в честь любовного треугольника Маяковского. Главный герой недурно образован и начитан.

Интересен выбор оптики: повествование строится вокруг любви немолодых людей – очевидно, что после шестидесяти лет жизни отношения строятся иначе, по-другому воспринимается чувство. Прочитав аннотацию романа, ожидаешь увидеть что-то спокойное, мудрое, светлое и романтичное.

При погружении в текст, увы, постепенно вскрываются «но».

Да, стилистика хороша, но в попытках имитировать разговорный зумерский язык автор увлекается; даже корректно употребленные выражения неизвестно зачем возникают в разговорах пожилых героев: «представь себе или прикинь, как нынче модно говорить»; «респект тебе, Тихоня». Искусственно молодящиеся старики всегда воспринимаются некомфортно (не будем уподобляться, характеризуя впечатление уже не таким модным словом «кринж»). Вспоминается цитата из «Запасного выхода»: «Забавно, когда старики выглядят по-молодежному и шарят в трендах современной моды, но любим мы их не за это».

Да, ирония позволяет читать с усмешкой, но неясно, заканчивается ли она где-нибудь вообще, стоит ли хоть к чему-то относиться здесь серьезно. Почему так беспощадно иронизирует автор над своими персонажами? Не потому ли, что побаивается писать о настоящих чувствах, заворачивая их в извинительно-смешочковую обертку? Из-за этой обертки не получается даже по-настоящему сочувствовать персонажам, над ними только посмеиваешься, как над нелепыми бобрятами в зоопарке.

Да, маркеры современности важны, да, мир изменился, и теперь мы (уже довольно давно, об этом писал еще Маклюэн) существуем в глобальной сети, но боязливая рефлексия про поглотившие мир компьютеры и смартфоны, настороженность к технологиям, пропитанная ностальгией по времени, когда люди общались иначе, выглядит чистым брюзжанием, скорее искажает действительность, чем фиксирует ее: «Нельзя сказать, что Сеть в ответ не шелохнулась. Она без устали вытаскивала из океана правды и вранья, из тьмы и тьмы двоичных чисел на свет дисплея горы шума и хлама. <…> В Сети завелись и соцсети, способные когда-нибудь со временем затянуть в себя все человечество».

Да, древнегреческая кайма украшает текст, да, она выстроена скрупулезно и явно осмысленно, да, даже роль рассказчика здесь (по наблюдению критиков) исполняет хор, но так и неясно, зачем автор делает рассказчиком неизвестных представителей культа вокруг Тихонина, хотя Дмитриев и пытается это объяснить: «Вот и пришла пора сказать о том, что нас надоумило начать весь этот разговор. Пожалуй, для того, чтобы понять самих себя». Большую часть загадок, связанных с античностью, Дмитриев сам же и раскрывает – сначала даже обидно, что ничего додумывать не надо: вот тебе все расшифровки. Почему в описаниях Тихонина много раз всплывает медная седина? Только подумаешь, что медь + серебро напоминает шлем, попытаешься связать мысленно с Троей, так через главу – вот тебе, пожалуйста, донельзя искусственный эпизод с женщиной в музее, которая напрямую назовет героя Ахиллом, затем ссора Тихонина с Марией, где он выступает за данайцев, а Мария за троянцев (вроде и литературно, а уровень дискуссии как будто околофутбольщики спорят, «Спартак» или «Зенит»).

Если читать внимательно, поиграть в кроссворд все-таки удастся – автор опытный, и проблем с отсылкой ради отсылки у него не возникает; весь текст тщательно продуман, по нему разбросаны зацепки. Так, например, занимаясь любимым хобби – каллиграфией, – Тихонин пишет фрагмент на турецком языке; при переводе на русский оказывается, что это текст-путеводитель по Стамбулу. За окном машины герой видит гранаты, «тяжелую медь плодов, обметанных на солнце серебристой патиной»: автор как бы дополняет характеристику Тихонина, завуалированно сравнивая его со спелым сладким плодом. На самом подробно описанном свидании героев в молодости они «перемигивались со звездами Персея: Мария – с Альгенибом, Тихонин – со звездой Алголь». Альгениб переводится как «бок»: видимо, именно такой перевод нужен был автору, потому что чаще эту звезду (самую яркую в созвездии) называют Мирфак – «локоть»; но, может, Тихонин для Марии побочный, сбоку, не центр ее мира. Алголь же – зловещий дух, глаз Горгоны, переменчивая звезда, меняющая яркость: здесь, вероятно, небольшой спойлер финала: Мария бросает Тихонина на последнем этапе перед началом их идиллической совместной жизни. Домик хозяина кафе называется «Эвридика», а имя хозяина гостиницы в Трое – Уран. Вымышленный город Пытавин, в котором выросли оба главных героя, – явно говорящий (от слова «пытать»); фамилия Тихонин уже кричит – смиренное бездействие, несмотря на иллюзию бурной деятельности (об этом упоминают буквально все, кто писал критические статьи о книге). При желании и имени Марии можно додумать христианскую подоплеку: герой верит в нее как в икону, не обращая внимания ни на какие недостатки.

О типаже героев стоит поговорить отдельно. Кажется, что автор потерялся в погоне за красивой древнегреческой канвой, драматическим сюжетом и созерцательными описаниями и напрочь забыл об объеме характеров. Мария с самого начала не обладает ни единой положительной чертой, она сварлива, ревнива, подозрительна, лжива, истерична, патологически неблагодарна и потому неспособна вызвать у читателя даже малейшую симпатию. Исходя из этого, финал, задумывавшийся оглушительным, не производит никакого впечатления – все и так было очевидно; отсюда же невозможность сопереживать героям. Тихонин в сравнении с Марией, разумеется, живее: он изображается талантливым, не семи пядей во лбу, но крайне забавным, милым, наивным, как случайно упавший на землю Лунтик. Читатель узнает о его мыслях вне продумывания планов действий