Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

Рассказчик с крысой рассуждают о происхождении и будущем жизни на планете, о человеческой одержимости порядком, идеей прогресса, стремлении к бессмертию и практике самоистребления. Крыса не устает напоминать, что человек всегда считал себя центром и венцом творенья, но постоянно порождал хаос, насилие и войны. Она указывает на бессмысленность и катастрофичность человеческого пути и противопоставляет ему «крысиное» коллективное, житейское, приземленное: выживание, солидарность, простые радости жизни. Одним словом, филистерство – традиционную для немецкой культуры тему.

Еще одна романная линия – рассказ о пяти женщинах-ученых, которые на переоборудованном грузовом судне «Новая Ильзебилль» отправляются в Балтийское море проводить исследования с видом на легендарную затонувшую Винету. Их экспедиция превращается в мистический поиск женской утопии – матриархального мира, свободного от мужчин, агрессии и традиционной иерархии. Но и этот утопический проект тоже оказывается несбыточным, и тоже по вине крыс.

Грасс не был бы Грассом, если бы тема памяти не занимала и здесь одно из центральных мест, и реализуется она среди прочего через образ уже знакомой читателю по Данцигской трилогии кашубской бабушки Анны Коляйчек и ее семейного празднества.

В художественном мире Грасса в плавильный котел фантазии попадает все сколько-нибудь важное: аллюзии на библейские сюжеты и сказки братьев Гримм (Гензель и Гретель – герои одного из снов повествователя); музейная экспозиция остатков культуры прошлого и мусора будущего, приводящая к выводу, что человечество в конце концов – это всего лишь его отходы. Мотивы фальсификации истории и искусства, манипуляций с прошлым, соблазнов «обновления» памяти реализованы здесь через образ реставратора и художника Альбрехта Мальската. Получив в послевоенной Германии заказ на восстановление фресок в старинной церкви, он рисует их заново – это яркие идеализированные сцены из Средневековья, умело стилизованные под старину. Его работа встречается с восторгом: людям хочется видеть прошлое красивым, логичным и цельным, а потому фальшивка легко сходит за подлинник. Общество вообще склонно предпочитать удобную мифологизированную историю реальной и чаще всего травматичной. Творчески переосмыслив сюжет с реальным художником, писатель ставит вопросы исторической амнезии и эстетизации травмирующего коллективного опыта.

Еще один знакомый читателю образ в «Крысихе» – выросший Оскар Мацерат из «Жестяного барабана», которого мы оставили в психиатрической клинике, где он начал наконец расти – эпоха тотального отрицания прошла, новый мир требует участия, а не отстраненной критики. Здесь же Оскар – медиамагнат, создатель документальных фильмов (и теории, и сны рассказчика воспринимаются как возможные сюжеты для медиаимперии Мацерата) и парадоксальный летописец апокалипсиса.

Грасс – сатирик особого толка: в «Крысихе» он высмеивает идею прогресса и человеческой исключительности, инфантильность общества потребления и навязанные им жесткие гендерные модели. Но сатира здесь – лишь прием, одна из масок писателя, рассуждающего о принципиальной возможности новой солидарности в пику человеческой привычке к уничтожению чужого и чуждого. Крыса здесь – антигерой и одновременно спаситель, носитель коллективной памяти и человеконенавистник, утешитель и участник катастрофы. Роман последовательно разрушает иллюзии: веру в научно-технический и исторический прогресс, в человеческую способность спасать себя, рациональность и гуманистический миф. Читатель вслед за автором доходит до тотального недоверия к слову: Грасс постоянно подчеркивает зыбкость любой правды, театральность «финала», формальность новостей, искусственность медийных образов, невозможность окончательного знания.

Гюнтер Грасс обращает внимание читателя на необходимость признать собственную ограниченность, «столкнуться с крысой» в себе самом, посмотреть беспристрастно на свои иллюзии и страхи, но при этом не скатиться к отчаянию – финал оставляет место для маленькой иррациональной надежды:

«Только предположим, что мы, люди, все еще существуем…

Хорошо, предположим.

…но на этот раз мы хотим быть вместе и, более того, жить в мире, слышишь, в любви и нежности, как нас создала природа…

Прекрасный сон, произнесла крысиха, прежде чем исчезла».

Даша Мартынова

Журналистка, литературный критик, автор лонгридов в «Ведомостях» и материалов в журнале Men Today. Окончила бакалавриат журфака МГУ, учится там же в магистратуре. Дважды была участницей Школы критики от «Ясной Поляны», лауреат премии «Ясная Поляна – 2025» за лучшую рецензию.

Герои нашего времени

Андрей Дмитриев. Ветер Трои. Москва: АСТ, редакция Елены Шубиной, 2024. 217 с

Илья Кочергин. Запасный выход. Москва: АСТ, редакция Елены Шубиной, 2024. 288 с.

Лермонтов и Пушкин забыты не до конца. Как минимум двое современных авторов вольно или невольно продолжают их традиции, рисуя читателям мужчин-героев нашего времени: так можно сказать о романе Андрея Дмитриева «Ветер Трои» и сборнике Ильи Кочергина «Запасный выход». Обе книги, естественно, про любовь (по крайней мере, так заявляют аннотации), причем про зрелую любовь; обе попали в шорт-листы премий «Ясная Поляна» и «Большая книга». Оба автора опытные, с серьезным писательским бэкграундом. Оба текста – романы-маршруты с рефлексией вокруг масштабных событий 2020-х годов, насыщенные литературными аллюзиями (в том числе к древнегреческим текстам) и сосредоточенные на отношениях двух главных героев. Параллель становится еще зримее при чтении этих текстов подряд.

ГЕРОЙ 1. ВЕТЕР ТРОИ

Стамбул, 2020 год, встреча главных героев – Тихонина и Марии. Им обоим за шестьдесят, история их подростковой любви не сложилась из-за внешних обстоятельств, и они снова встречаются спустя сорок лет, чтобы наверстать упущенное. Тихонин предлагает Марии провести остаток жизни вместе в Турции, и они отправляются в путешествие через Трою (ветром которой их, видимо, и сдувает).

Местами стилистика текста очаровывает, почти погружая читателя в «медитативный роман-путешествие», как заявлено в аннотации. Южный колорит изображен удачно, реалистично и создает нужное впечатление: «Оглядывал из-под навеса гладкую, натянутую, будто пленка, поверхность моря, безлюдный серый старый деревянный пирс, цепь неподвижных маленьких оранжевых буйков, вытянутую вдаль от берега, и маленькие, как буйки, головы редких пловцов, разбросанные по воде вдали; глядел на гряду гор материка, не слишком и далекую, но смутную, как даль, и будто бы подвешенную к небу в дрожащем, тихо дышащем горячем мареве…» Вообще описания Дмитриеву удаются: «…поверх сугробов, с шипением съедаемых синим уксусом весны». Да и, помимо описаний, кое-где встречаются поразительно меткие фразы вроде «скуловоротно скучно». Стиль можно было бы, пожалуй, назвать рекламным словом «вкусный»: текст и правда напоминает десерт (чему только способствуют бесконечные описания обедов и ужинов с деталями кухни разных стран). Расцвечивает стиль сквозная ирония, добрый советский юмор в духе Кира Булычева; так создается пространство, в котором не может произойти ничего по-настоящему плохого, и это усиливает драматический накал финала.

Интересна парочка впроброс говорящих об эпохах (сразу о нескольких, поскольку действие растянуто с советского детства