Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

и получилась, как говорила моя мама, помесь бомбы с мотоциклом. Он жил в зеленой деревянной будке с круглым входом, но при первых же раскатах грома пулей летел в дом. Мишка безумно боялся грозы.

Степка и Мишка очень любили, когда кто-то из обитателей нашей дачи брал их на прогулку. Тогда гуляние было непременным атрибутом добропорядочной загородной жизни. Основных маршрутов было три. Самый долгий пролегал по Самаринскому лесу, самый короткий вел на местное колхозное поле, которое окрестили Неясной поляной, а побродить минут на сорок – час обычно отправлялись по поселку – Вокруг света. В каждом походе для собак была своя прелесть. Но иногда, не дождавшись нерадивых хозяев, наши доблестные молодцы удирали с участка. Пролезть под деревянные ворота Мишке не удавалось, поэтому он делал подкоп под забором-штакетником, а Степка первым вылезал в дырку. Потом они, опьяненные воздухом свободы, носились по улицам.

Бывало, что беглецов приводил домой кто-то из знакомых. Тогда бравые парни плелись, как понурые ослики, а завидев нас, подобострастно виляли хвостиками, быстро просачивались в еще только приоткрытую калитку, а потом неслись, как угорелые, к будке и прятались в ней. Их никогда не наказывали, однако псы прекрасно понимали, что нашкодили. Но как сказать: «Вину сознали, больше не будем… Честное собачье!» – не знали.

А однажды, когда наши веселые ребята в поисках приключений или дам своего сердца отправились в очередное путешествие по поселку, им не повезло. На их пути повстречалась соседская здоровенная немецкая овчарка Аргон. Он наших фраеров не любил и конкуренции в вопросах адюльтера не терпел. Чем уж ему не угодил Степка, не знаю, но Аргон накинулся именно на него и прижал маленькое, хрупкое тельце к земле.

Мишка, ни секунды не раздумывая, помчался на помощь. Весовые категории были разные, силы не равны, но рыжий добряк набросился на огромного пса аки лев или львенок и отбил своего друга.

Домой приполз истекающий кровью Мишка, а за ним семенил Степка. Оба забрались в будку, а пока мои родители ездили за ветеринаром, Степка не отходил от своего защитника и неистово зализывал раны героя, спасшего его маленькую собачью жизнь.

Тунеядцы и море

Время хрущевской оттепели. Мне было года три-четыре, когда мама и папа повезли меня на Черное море. Самолет приземлился в Симферополе, и оттуда мы добирались на машине до Коктебеля. Серовато-жемчужное марево. Высокое, но будто полинявшее небо. Пыльная дорога. Вдоль обочины выстроились огромные кипарисы, дикие оливы, какие-то кусты, а за ними простиралась бескрайняя степь.

Вдруг пейзаж изменился: показались горы. Поворот дороги, и взору открылась лазурная водная гладь. И тут я закричала: «Смотрите, смотрите, какой большой пруд». Так я впервые увидела море.

Отдых пролетел незаметно. В памяти всплывают лишь отдельные сцены, как бы разрозненные кадры кинохроники.

Галечный пляж, тенты и топчаны, сколоченные из деревянных реек. Я у самой кромки воды собираю ракушки и камушки… А вот я уже прыгаю на волнах… Мама говорила, что вытащить меня из воды было невозможно. Я купалась до посинения. Нет, это не фигура речи. Я, дрожа от холода, выскакивала на берег с синими губами и бросалась к маме греться. Ее «восторг» неописуем: нежишься себе на солнышке, а тут на тебя тринадцатикилограммовая ледышка падает…

Для всех граждан СССР 1960-е стали оттепелью, а для облюбовавшей Коктебельский залив творческой богемы это был разгар весны: буйство красок жизни и дурманящий аромат вольной волюшки. Иллюзия абсолютной свободы. Отдыхавшие в Коктебеле маститые и лишь начинающие писатели, поэты, художники, музыканты и артисты попадали в особый мир, где свободомыслие правило бал. И здесь можно было ходить в шортах, что в советское время считалось аморальным… Тут родился и своеобразный гимн вольности:

Прекрасна крымская земля

Вокруг залива Коктебля:

Колхозы… совхозы… природа!

Но портят эту красоту

Сюда приехавшие ту —

Тунеядцы, моральные уроды!

Они ночуют под кустом,

Не занимаются трудом

И спортом… и спортом… и спортом.

Не видно даже брюк на них,

Одна девчонка на троих,

И шорты… и шорты… и шорты.

Девчонки вид ужасно гол…

Ну и так далее.

Отдых закончился. Мы вернулись в Москву. И тут, не успев войти в дом, я радостно спела бабушке и дедушке, по которым ужасно соскучилась, новую песенку. С особым чувством я прогорланила: «Один купальничек на ей, а под купальником у ей – все голо, блям, все голо, блям, все голо».

Всеобщий шок. Немая сцена. «Ревизор» Гоголя отдыхает! Я почувствовала что-то неладное, забралась к обожаемому дедушке на колени, стала ластиться и, не зная, как выразить свою любовь, прижалась к его щеке и нежно прошептала: «Деда, ну ты очень большая жо…»

На следующий год я на море опять поехала, но с бабушкой и дедушкой.

Танец маленьких ворон

Конец 1960-х. Москва. Заштатный обшарпанный районный Дом культуры где-то на окраине города. Небольшой зал с разностильными скрипучими стульями почти полон. И треть публики – мои всевозможные родственники и друзья семьи. Все с нетерпением ждут, когда начнется отчетный спектакль нашего хореографического кружка.

Моя бабушка замерла в ожидании. Вот-вот откроется занавес и на сцене появлюсь я – ее внучка, будущая звезда и гордость советского балета, которая когда-нибудь исполнит роль Одетты в «Лебедином озере» или в крайнем случае – «Танец маленьких лебедей».

Всю жизнь моя бабушка была одержима балетом. В детстве она, дочь политэмигрантов из Российской империи, жила в Англии. В школу пошла в Лондоне, где за любые шалости и провинности учителя нещадно лупили девочку указкой по рукам. Особенно если спинку и голову не так держала… Осанка, главное осанка, ведь никогда настоящая леди не может позволить себе… Даже если нестерпимо плохо, больно, обидно и рушится самая заветная мечта – мечта стать балериной. Родители, как она ни умоляла, в балетную школу ей поступить не позволили, а ослушаться она не посмела.

В 1920-е бабушкина семья вернулась в Россию. В Москве началась совсем другая, взрослая жизнь, но балет так и остался ее навязчивой идеей, страстью, почти мистическим наваждением. Именно с бабушкиной легкой руки ее племянница очутилась в балетном училище, а потом танцевала в Большом театре. Правда, в кордебалете.

Но бабушке этого было мало. Как только мне исполнилось семь лет, она сшила мне из белой бязи поманельку, нечто похожее на балетную пачку, и отвела в хореографический кружок. Взять малышку, у которой совершенно не было слуха и балетных данных, согласилась Мира Михайловна – в