Журнал «Юность» №01/2026 - Журнал «Юность»

дом. Издали и немного сверху она напоминала Сереге какое-то насекомое: захватывает лопатками-хоботком добычу-грунт, переваривает, а из длинного зада выталкивает ненужное – промытый, обеззолоченный отвал.

Понаблюдав за процессом, дед и Серега спустились к ручью. От драги в их сторону направились двое мужиков. Вид у них был недружелюбный, а дед заговорил по-доброму, при этом без заискивания. Что вот надо внуку показать, как металл (дед так и сказал – «металл», а не «золото») моют, что такой-то в курсе. И, услышав фамилию такого-то, мужики уважительно закивали, подвели к хоботу с черпаками, в которых поднималась в трубу каменисто-песочная грязь. В трубе грохотало. И из нее с другой стороны вываливалась почти та же грязь, разве что не такая жидкая. По транспортеру ее уносило на берег.

– Результат показать не можем, – перекрикивая грохот в трубе, сообщил мужик. – Если хотите, погодите до вечера, когда будем шлюза́ снимать.

– Как, останемся? – спросил дед.

Серега замотал головой – устал от грохота, не хотелось находиться рядом с этой грязью, мутной водой. Ну и сейчас не жалел. Что бы он там увидел – желтые песчинки… Хотя, слышал, это завораживающее зрелище – золотой песок, тем более на ладони. На твоей ладони.

А жалел вот о чем – что не увидел знаменитые скалы Семь братьев. Дед то ли забыл указать на них, то ли сам о них не знал. Что вряд ли.

Они вернулись в Артемовск, переночевали в гостинице, а на другой день лазали по горам возле города. Наткнулись на развалины какого-то будто средневекового здания из камней. Дед сказал, что это с тех пор еще, с позапрошлого (впрочем, их путешествия происходили в восьмидесятые-девяностые, значит, тогда: прошлого) века. Неподалеку были еще развалины, поновее, но тоже явно дореволюционные. А глубже в лесу Серега увидел то, от чего перехватило дыхание, и он с минуту просто стоял, чувствуя, как округлились у него глаза – до боли. Потом закричал:

– Деда! Деда, смотри, паровоз!

Он с рождения знал, что первый поезд прошел по трассе в шестьдесят пятом году, а здесь, зажатый березами и лиственницами, стоял паровоз Черепановых. Бордовый от ржавчины, солнечных и морозных ожогов…

Дед хмыкнул:

– Похож. Только это не паровоз, а паровой двигатель.

– А колеса ему зачем?

Дед объяснил зачем, но Серега забыл. Или захотел забыть. Мысль, что нашел в Саянах старинный паровоз, была сильнее какого-то парового двигателя…

Если во время этого путешествия Сереге было четырнадцать, то случилось оно в девяностом году. Или, самое позднее, летом девяносто первого. Запущенный боррелиоз у Сереги диагностировали в шестнадцать, а через полгода дед умер. Весной девяносто третьего. Как раз перед тем, как начало рушиться и ломаться. Уже не Союз рушился и ломался, а колонны и подпорки, на которых часть его держалась. Россия.

Ну или не само рушилось, а – рушили, ломали, взрывали.

Одно, как утверждали в телевизоре, необходимо было сломать, другое… Да нет, кажется, всему находили оправдание и объяснение. Почти всё, как оказалось, было ненужным, нерентабельным, убыточным.

Даже добыча золота, по крайней мере в таких объемах, не нужна. Издавна была нужна, а тут вдруг – нет.

Серега специально этим не интересовался, другие были заботы и беды. Хотя бы эта инвалидность, сознание, что теперь ты на всю жизнь на крюке у заболевания и в любой момент оно может крюк дернуть или всадить в тебя глубже. Но из разговоров с людьми, из передач краевого ТВ, из газет, которые в то время были необходимы, видел – почти все городки и поселки в районе трассы хиреют, люди уезжают.

Появились репортажи о бастующих женщинах в шахте в Чибижеке – остались после смены на глубине почти ста метров и просидели там три недели, требуя выплатить долг по зарплате за полгода… Заводики попросту разграблялись – люди выдирали металл из земли, из бетона и везли на пункты приема…

Серега видел эти полувагоны с деталями оборудования на сортировочных путях станции Минусинск. Десятки и десятки полувагонов, платформ на протяжении многих лет. Порой чуть ли не радовался, что дед до этого не дожил.

Судя по статистическим отчетам, численность населения в их городе сокращалась. Случались редкие и слабые скачки, но в основном – убыль. А так посмотришь, город разрастается, расплывается. Да, многоэтажки почти не строят, зато частный сектор занимает новые и новые территории. И это в основном не богатые дома, не дачи на окраине, а именно жилища простых людей. Наверное, зарегистрированы где-нибудь в Артемовске, живут же здесь. Так теперь можно…

Все это вспоминал и обдумывал Серега после того, как подышал утром вкусным дымком, наливая воду и разбрасывая дробленку курам, поливал рассаду в теплице. Потом долго был дома. Идти сегодня никуда не нужно – на работе выходной, продукты есть.

Завтракал под включенный телевизор, смотрел в смартфоне, что там происходит в мире. А то, что делается в полукилометре от него, – не замечал.

Глянул в окно – и по волосам дунуло льдом. За окном была сероватая синева. Будто кто-то там накурил, и солнце подсвечивает этот накуренный воздух.

Путаясь в ногах, дрожа и потея, заметался по комнате – в моменты неожиданности, застигнутый врасплох, он понимал, почему ему дали инвалидность, почему он не вполне полноценный…

Вывалился на крыльцо босиком. Заскочил обратно, сунул ноги в лабуты, в которых и до магазина обычно стеснялся ходить, – но сейчас надевать кроссовки и в голову не пришло, – побежал.

Не знал, куда бежит. Наверное, туда, откуда шла эта сероватая синева.

Теперь пахло невкусно, страшно пахло. Не костром из сухих сосновых сучьев, а – гарью. Удушливая гарь. Не сучья теперь горели, а толь, пластик, железо. И как тих, неподвижен был воздух утром, так неспокоен сейчас. Открыли заслонку, и понесло…

Не один Серега бежал. Поселок кипел и клокотал. Одни метались у своих оград, другие мчались туда, где черной тучей разрастался дым. Некоторые держали в руках ведра, топоры, жерди, даже багор у одного мужика Серега заметил, мысленно похвалил его, а себя ругнул: пустой бежит, а зачем он нужен пустой, что он сможет…

Пожары в их краях не были редкостью. Почти каждую весну горела степь, горел сосняк, порой огонь добирался до строений. Самый страшный пожар на памяти жителей поселка случился лет пятнадцать назад, в мае две тысячи седьмого. О нем часто говорили, особенно во время пожаров: «Да эт так. Вот в седьмом году!» Тогда выгорели два дачных кооператива, часть их Зеленого Бора – с полтысячи домиков и капитальных строений, погибло несколько человек.