Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

со стороны натуралистического мировоззрения может предвосхищать ответ в споре с нонатуралистом. Чтобы избежать этого, многие философы видят привлекательность натуралистического мировоззрения в его эпистемологии. Иными словами, они предполагают, что причина верить только в естественные сущности и факты, в которых они фигурируют, заключается в том, что у нас есть довольно хорошая теория о том, как мы приходим к знанию таких фактов. Не то чтобы мы знали все или хотя бы большинство естественных фактов, но у нас есть весьма развитое понимание того, как работает восприятие, передавая стимулы извне нашего тела в наш мозг, которые затем наш разум организует в представление о том, как устроена реальность — по крайней мере, ее естественные части. Затем это представление расширяется и уточняется в сотрудничестве с другими людьми посредством свидетельств, совместных рассуждений и научного теоретизирования до чего-то вроде натуралистического мировоззрения.

Не все части этого процесса хорошо понятны. Концепция, основанная на восприятии и объясняющая, как мы познаем естественный мир, все еще разрабатывается на стыке когнитивистики, философии науки и эпистемологии. Более конкретно, ведутся споры о том, как осмыслить эпистемическое обоснование убеждений о естественном мире. Но в свете того, насколько хорошо разработано это объяснение, всякий, кто призывает нас признать реальность некой дополнительной сферы нонатуральных фактов, сталкивается с проблемой объяснения того, как мы вообще можем прийти к познанию таких фактов. На первый взгляд, им придется решать эту проблему без опоры на наше развитое понимание того, как работают восприятие и рассуждения о естественном мире. Поэтому, если вы считаете, что всё, что мы знаем, в конечном счете исходит из восприятия, эмпирического познания или рассуждений, это будет свидетельствовать против нонатурализма.

Одна из версий этого вызова вытекает из силы дарвиновских объяснений человеческого мышления и поведения. Шерон Стрит (2006), Ричард Джойс (2006) и другие сторонники эволюционного дебанкингового аргумента утверждают, что лучшее объяснение того, почему мы верим в такие вещи, как растения и животные или палки и камни, будет апеллировать к нашей выработанной в ходе эволюции способности отслеживать независимые от сознания факты об этих вещах. Эта способность имеет решающее значение для выживания и продолжения человеческого рода. Напротив, эти философы утверждают, что лучшее объяснение того, почему мы верим в мораль, не будет апеллировать к нашей способности отслеживать нонатуральные факты. Скорее, оно будет апеллировать к чему-то вроде роли, которую способность принимать и объективировать наши ценности играет в объединении нас в семейные группы и сообщества. Именно эти аффективные связи, а не что-либо подобное знанию нонатуральных фактов, имеют решающее значение для выживания и продолжения человеческого рода.

Существует еще один связанный с этим момент на стыке эпистемологии и философии языка. Кроме того, необходимо объяснить, как наши слова, которые, по-видимому, отсылают к вещам в реальности, «связываются» со своими референтами. Нам нужно некоторое объяснение того, в каких случаях можно считать, что мы говорим и думаем о вещах, о которых, по нашему мнению, нам что-то известно. Слово «вода», например, отсылает к воде, потому что мы часто вступаем в причинно-следственный контакт с водой. Однако мы причинно не взаимодействуем с нонатуральным свойством блага. Так как же наше слово «хороший» связывается с этим свойством (а не, скажем, с чем-то другим или вообще ни с чем)?

Ключевой момент: Нонатуралисты сталкиваются с серьезным вызовом в своей моральной эпистемологии: если вы считаете, что этические убеждения не «вписываются» в ряд других убеждений о нашей природной среде, которые мы обычно считаем знанием, то вам нужно будет объяснить, как мы вообще можем прийти к обладанию этическим знанием.

Существует три пути, которыми обычно идут нонатуралисты, отвечая на возражения со стороны эпистемологии и философии языка. Во-первых, некоторые стремятся разработать позитивную эпистемологию, чтобы объяснить, как мы познаем нонатуральные факты. Мур, как известно, утверждал, что у нас есть особая способность моральной интуиции — нечто похожее на моральное восприятие, и мы можем познавать (нонатуральные) этические факты с помощью этой способности.

Во-вторых, другие указывают на то, что даже стандартное объяснение нашего познания естественного мира апеллирует к роли разума в организации данных восприятия в целостное мировоззрение. Если мы примем когерентистскую эпистемологию, мы могли бы утверждать, что этих ресурсов уже достаточно, чтобы объяснить, как мы можем знать нонатуральные факты. Используя наш разум для размышлений о том, как нам жить, мы, возможно, способны сформировать широкую и согласованную сеть убеждений об этических фактах.

Наконец, некоторые нонатуралисты прибегают к ответу на возражение по принципу «соучастия в преступлении». Идея состоит в том, чтобы указать на существование других вещей, о которых, как мы обычно полагаем, мы знаем, и которые вызывают точно такие же опасения. Например, вы знаете квадратный корень из девяти и можете сослаться на него словом «три». Но числа не относятся к тем вещам, с которыми мы вступаем в причинно-следственное взаимодействие, и спорно, зачем людям понадобилось бы в ходе эволюции развивать способность отслеживать квадратные корни. Таким образом, если высказывание подобных опасений является философским «преступлением», то числа, по-видимому, оказываются соучастниками нонатуральных моральных ценностей в этом предполагаемом преступлении. Отсюда следует вывод, что это вряд ли можно назвать серьезным преступлением. И, если мы не хотим выплеснуть этих младенцев вместе с грязной водой нонатуральных этических фактов, возможно, нам следует быть более либеральными в нашей эпистемологии.

АРГУМЕНТ ОТ СУПЕРВЕНТНОСТИ

Супервентность — это замысловатое название для идеи о том, что одна область с необходимостью ковариирует с другой областью. Основная идея применительно к этике состоит в том, что не может быть морального различия между двумя положениями дел без лежащего в их основе внеморального различия.3 Чтобы понять, почему многие философы считали это чрезвычайно правдоподобным, представьте себя на месте судьи, пытающегося определить справедливое наказание за два отдельных преступления. Если все существенные внеморальные характеристики этих двух преступлений идентичны, на каком основании вы могли бы утверждать, например, что пять лет тюрьмы — это правильное наказание для одного, а легкий шлепок по рукам — правильное наказание для другого? Это было бы совершенно произвольно. Иными словами, кажется, что между двумя случаями должно быть какое-то внеэтическое различие, чтобы возникло этическое различие между наказаниями, которых заслуживает каждый из них. Подхватывая эту идею, философы иногда говорят, что между двумя возможными мирами должно быть какое-то внеэтическое различие, чтобы между этими мирами существовало этическое различие. Это и есть супервентность этического на внеэтическом.

Вопрос 4: Если факт 1 (например, что Лоис поцеловала Супермена) и факт 2 (например, что Лоис поцеловала Кларка) идентичны, супервенирует ли факт 1 на факте 2?

Это имеет значение здесь, поскольку