Эпизоды : Сборники мемуарных очерков - Сергей Львович Войцеховский

прибывших сюда ранее, размещенными в нескольких виллах и, кажется, не плохо. Нас, приехавших из Списки Белой и из Котлины, поместили в доме при бывш. женском католическом монастыре, откуда монахини были выселены в 1941 году. Костел стоит закрытым, а довольно большой дом общежития был пуст, заброшен и основательно засорен. Комнат много, мебели — тоже. Наши энергично взялись за чистку, разместились удобно в отдельных — для каждой семьи — комнатах, вычистили уборные, подмели коридор, пустили в ход кухню, откуда уже поплыли запахи отечественного характера.

Живем пока на собственные средства, то есть на злотые, вывезенные при эвакуации Варшавы. Это дополняется местными продовольственными карточками и возможностью по пониженным ценам получать обеды в немецком ресторане. Разумеется, обеды не мясные. Почему-то первая группа русских беженцев получает карточки на мясные обеды. Нас всех продовольственные вопросы смущают менее всего, так как пребыванию нашему здесь приходит уже конец. Остается лишь тревога перед условиями будущего пребывания в лагере и, главным образом, перед перспективами вынужденных разлук, но мы не унываем, расчитывая на Вашу, дорогой Сергей Львович, помощь, опеку и содействие.

На этом я заканчиваю пока мои заметки о наших странствиях, которые, может быть, окажутся для Вас в каком-то отношении полезными.

С полным уважением

В. Деменитру.

* * *

После поражения национал-социалистической Германии автор этих писем и его жена поселились во Франции, где В. В. Деменитру удалось доказать свое право на французское гражданство. Им были созданы в Биаррице и, позже, в Ницце небольшие русские типографии, в которых он работал до наступившей в преклонном возрасте смерти.

Те варшавяне, которых он в своих письмах называл «представителями Русского Комитета» находились в конце 1944 года вместе с другими, эвакуированными из Варшавы эмигрантами, в силезском лагере Бирау, где я их навестил. Земля вокруг этого лагеря была изрыта глубокими воронками, созданными непрерывными воздушными бомбардировками. Мне сказали, что мишенью этих налетов английской и американской авиации был существовавший вблизи лагеря немецкий военный завод. К счастью, в лагере никто не пострадал. После войны А. В. Полянский, К. К. Яворский и А. Ф. Безобразова — как многие другие варшавяне — принадлежали к возникшей в Равенсбурге и в близком к нему Вейнгартене многолюдной русской эмигрантской колонии. В 1950 году они переселились оттуда в Америку.

Трагически сложилась судьба В. П. Хренникова, который был до войны польским гражданином и, на Волыни, активным деятелем Русского Народного Объединения — политической организации русского национального меньшинства в Польше. Из Словакии ему удалось пробраться в 1944 году в Италию, где он, в чине полковника, примкнул к находившимся там казачьим формированиям. С этими казаками он был выдан в Лиенце большевикам.

Л. Ф. Плесцова и его молодого сына я видел в последний раз в Кракове, куда приехал в январе 1945 года, чтобы эвакуировать оттуда русских эмигрантов. Он рассказал мне, что едет из окрестностей Варшавы в Закопаное, для закупки продовольствия. Мне это показалось необыкновенным риском — германский фронт был прорван и судьба Кракова предрешена — но он на мое мнение не обратил внимания. Много лет спустя Международный Красный Крест установил, что он скончался в советском заключении 17-го апреля 1945 года. Та же судьба постигла его сына 29-го августа 1954 года.

Офицер из Москвы

В дверь постучали, настойчиво и громко… Я включил свет и прислушался… В то тревожное время — первое лето после войны — полуночный стук не сулил ничего доброго. Я встал и спросил по-немецки:

— Wer ist da?

За дверью ответили по-русски:

— Откройте, товарищ Войцеховский… К вам офицер из Москвы…

* * *

Беженский лагерь, где 15-го июля 1945 года я услышал странное сочетание моей фамилии со словом «товарищ», родился в начале мая самотеком. В Форарльберге — западном углу австрийских Альп — скопилось к концу войны много разных беженцев. Они надеялись найти убежище в Швейцарии, которая никого, кроме нескольких священников и монахов, не приняла. Разноязычная толпа, теснившаяся у границы, дождалась появления французских танков.

Проволочные заграждения, воздвигнутые во время войны швейцарцами и немцами, перерезали долину, которая тянется от австрийского города Фельдкирха к верхнему Рейну. Над этой долиной стоял вблизи границы невзрачный белый дом — сельская школа австрийской деревни Тизис. От нее лагерь заимствовал свое название.

За школой опускался вглубь долины пологий скат холма. На нем, под конец войны, стояли опустевшие бараки. Их последними обитателями были индусы — военнопленные, завербованные Германией в мусульманский легион. В апреле они, истощенные голодом, побрели поодиночке в связанный с Швейцарией Лихтенштейн. Швейцарцы их пропустили и немедленно выдали англичанам.

В эти бараки, вечером 3-го мая, хлынули беженцы, которые поняли, что на границе им ни на что надеяться нельзя. С ними туда попали те русские варшавяне, которых утром, в тот же день, швейцарцы негостеприимно вывезли из Лихтенштейна в Австрию. Когда — в тот же день — французские войска заняли Фельдкирх, в бараках скопилось множество народа — тысячи полторы, а то и больше.

Недели две спустя, французский губернатор Фельдкирха, капитан де Лестранж, предложил А. В. Мамонтову и мне привести этот табор в порядок. Я перебрался с моей семьей из барака в разоренную войной школу. Мамонтов туда не переехал. Русские эмигранты, с которыми он из Белграда эвакуировался в Вену, а оттуда в Тизис, заняли, после исчезновения германских пограничников, один из домиков их таможенной заставы у пограничного лихтенштейнского шлагбаума. Оттуда Мамонтов стал налаживать хозяйство лагеря. На мою долю выпала администрация.

* * *

Французы, оккупировав западную Австрию, запретили населению выходить на улицу после 8-ми часов вечера. В июле это запрещение еще не было отменено. Я был в лагере единственным обладателем ночного пропуска. Только я мог вызвать ночью врача или скорую помощь. Случалось, что меня будили ночью, но впервые это сделал советский офицер. Что ему нужно? Я подошел к запертой двери и задал этот вопрос.

— Да вы не бойтесь — раздался ответ — я здесь не один… Со мной француз…

Я спросил по-французски:

— Кто тут?

Неподражаемый арабский акцент рассеял сомнение:

— Унтер-офицер 4-ой Марокканской дивизии Магомет-бен…

Положение изменилось… Я повернул ключ в замке. На площадке, за дверью, стоял высокий, широкоплечий офицер. На нем был новый, превосходно сшитый китель, золотые погоны, синие рейтузы, отличные сапоги. За его спиной, приземистый марокканец в тюрбане землистого цвета и французском обмундировании держал в руках автомат.

Майор — я определил его чин по погонам — вошел в заменявший мне квартиру бывший класс школы, огляделся, приложил руку к козырьку плоской, советской фуражки и сказал, неестественно и театрально:

— Простите, товарищ Войцеховский, что