Эпизоды : Сборники мемуарных очерков - Сергей Львович Войцеховский

г. и надеялся вручить Вам эти оба письма, так как от Вас А. В. Полянским была получена открытка от 7-го августа, где Вы написали, что намереваетесь приехать в Словакию, быть в Жилине и, возможно, повидаться с нами. Однако, обстоятельства сложились иначе, так что не только о встрече с Вами, но и о пере, бумаге, столе не приходилось мечтать. Я уже почти месяц не видел газет, не читал книг и стал забывать азбуку. Судьба распорядилась нами таким образом:

Пока мы были в Ломницах и в Матлиарах и проектировали наше будущее в Словакии, по русскому обыкновению спорили, где лучше в этой стране разместиться, то есть в Братиславе, в Жилине, в Пещанах и т. д., а затем, наспорившись, засыпали и спали крепким сном, будущее наше и, притом, недалекое строилось подле нас. По ночам в темном тогда небе носились какие-то аэропланы, кружили над нашими головами и, очевидно, производили какую-то работу.

Значение этой работы обнаружилось уже в двадцатых числах августа, когда оказалось, что партизаны перерезали путь из Ломницы на горную станцию Попрад и таким образом прекратили сообщение с Жилином и Братиславой. Серьезного значения этому мы не придали, хотя некоторые беспокойные беженцы убеждали в необходимости сделать попытку добраться до Братиславы по срединной линии железной дороги, перерезывающей Словакию вдоль.

— Три-четыре дня из Братиславы не приходили газеты, но мы утешали себя мыслями о временных партизанских выступлениях, тем более, что ежедневно поступали успокоительные заверения. Совершенно успокоились мы лишь 25-го августа после оглашения обращения к стране президента, д-ра Тиссы, уведомившего о том, что германские войска войдут в Словакию с целью умиротворения страны.

Два дня где-то вдали погромыхивали выстрелы, затем стали стихать и, наконец, по шоссе поехали первые немецкие отряды. Расположенные в казармах подле нас словацкие солдаты держались прилично, мобилизация словацких сил происходила также в полном порядке и мы в полном спокойствии продолжали ждать дальнейшего успокоения страны и возможности уехать на юг, подальше от партизанов и ближайшей линии советского фронта. Наши собирали по горам малину, продавали ее по ресторанам и копили деньги на дорогу.

27-го августа, после обеда, приблизительно в два часа дня, ко мне пришел швейцар нашего отеля в Матлиарах и в коротких словах передал только-что полученное им от словацкой жандармерии в Ломине — в двух километрах от Матлиар — телефонное распоряжение для всех русских, проживающих в Ломнице и в Матлиарах, в течение часа, со всеми вещами, покинуть их местопребывание и следовать по шоссе в Татржанские Котлины — дачный поселок в 8-ми километрах от Котлин и, следовательно, в 20-ти километрах от Ломницы. Я немедленно отправился к телефону, вызвал жандармерию и выслушал подтверждение строгого приказа. На мое возражение о невозможности найти в Матлиарах повозку для перевозки багажа, женщин и детей последовал ответ, что в распоряжении жандармерии в Ломнице повозок нет и что мы должны уходить пешком и с возможной скоростью, так как театр военных действий переносится в Ломницу и в Матлиары.

Бросившись к директору отеля, мы с трудом вымолили пароконную повозку до Котлин, на которую в беспорядке свалили наш багаж и немедленно двинулись по шоссе. К этому времени по нему же стали двигаться одинокие фигуры выгнанных из Ломницы беженцев. Брели русские семидесятилетние старушки и старички, волоча на себе пудовые чемоданы и тюки, последнее достояние и последние жизненные ресурсы. Оказывается, что словацкая жандармерия в Ломницах потребовала немедленного оставления жилищ в еще более резкой форме, чем сделала это в Матлиарах. В Ломнице жандармы заявили, что русские, которые задержатся с исполнением приказа, будут расстреляны на месте. Этого энергичного внушения, естественно, оказалось достаточно, чтобы все тронулись в путь. Тяжелое было зрелище! Старики, взвалившие на себя пудовую ношу беженского скарба, едва держались на ногах, когда дошли до Матлиар, а впереди оставались еще 8 километров до Котлины. Русские старушки брели, опираясь на страннические посошки. Держась за руки старших, шли малые дети. Архимандрит Мстислав в буквальном смысле слова рыдал у дороги, не будучи в силах нести свой чемодан, в котором были сложены дорогие ему вещи, иконы и проч. Загруженная нашим багажем хилая повозка, раздобытая в Матлиарах, была вновь завалена вещами подходящих из Ломницы беженцев, кренилась из стороны в сторону. Не связанные бичевкою вещи падали на дорогу, а оси скрипели и внушали тревогу, что лопнут от непомерной нагрузки. Печальный кортеж наш растянулся на несколько километров. Дамы наши с плачем тащили свои тюки и свертки на высокий подъем. Старики ежеминутно присаживались у обочин, чтобы перевести дыхание, и, глядя на этих ветхих деньми людей, не верилось, чтобы они могли выдержать испытание этого тяжелого пути.

По дороге выяснилось из разговоров, что словацкая жандармерия при выдворении русских не ограничилась одними словесными угрозами расстрела, но проявила обычно ей не свойственную энергию, обошла все виллы, где русские проживали, понукала замешкавшихся и, застав в одной комнате больную русскую старушку, лежавшую в постели, потребовала и от нее взять одр свой и ходить. На возражение, что она больна, жандармы заявили, что это их не касается и пригрозили расстрелом за ослушание. Старушка на это сказала, что с помощью Божией ей и большевики зла не сделали, но словацкие жандармы дальнейшей полемики вести не пожелали, набросили на старушку пальто и силою вывели на шоссе.

Таким образом несчастье соединило нас, то есть ломницкую и матлиарскую группу, на одной дороге. Впереди ехала наша повозка с сыплющимся на стороны багажей, а по окраинам шоссе в гору быстрым темпом шли люди, чуть не падая под непосильною ношей и задыхаясь от быстрой ходьбы. Многие завидовали тем нескольким десяткам счастливцев, которых накануне вывезли присланные из Закопаного немецкие грузовики. В числе счастливцев был и следовавший в собственном автомобиле митрополит Дионисий.

Как бы то ни было, подгоняемый страхом войны и звуками близких выстрелов, печальный кортеж наш подвигался вперед среди такого леса, где, казалось, из густой чащи каждую минуту могут вынырнуть партизаны, которыми, говорят, здесь кишели в то время горы.

Внезапно повозка наша с багажей остановилась и трое черномазых словаков, прежде чем мы опомнились, стали сбрасывать на шоссе наш багаж, поворотили лошадей и отправились во-свояси, объясняя, что дальше не поедут, так как боятся. Никакие протесты и уговоры на этих братушек не подействовали и они, нахлестывая лошадей, поехали обратно, оставив нас на пустынном шоссе, среди леса, вдали от всякого жилья, на груде багажа, с детьми, стариками и женщинами.

Вечерело. Вдобавок ко всему, одна из наших дам оступилась, упала в полуобморочном состоянии и, среди стонов,