На полпути к падению - Виктория Цой

— Я буду, — пообещал Альберт, чмокнув девушку в губы.

— Я буду ждать.

Они попрощались, и у каждого на душе было солнце.

Остаток дня тянулся неторопливо. Поздняя осень — сезон грязных автомобилей. Очередь не заканчивалась, только увеличивалась. Вместо трёх работали два бокса. Работа неблагодарная, тяжёлая, и платили так себе, но всяко лучше, чем промоутером. Там скучно, и люди попадаются не в настроении, хамят. Только одна мысль об Ане помогла скрасить рабочую смену. Получается, они теперь вместе? Получается, у него есть девушка? Да… И он теперь занят. Альберт никогда не планировал заводить отношения, тем более серьёзные, ведь чувства — это не про него. Любовь — слабость, она мешает в достижении цели. С ней ты уязвим, и она сбивает с пути. Но что делать, если уже попался? Так он считал до встречи с ней. Сейчас понимал: все проблемы в голове. С Аней он наоборот станет сильнее. Потому что он любит, потому что он счастлив впервые, как никогда за свои семнадцать лет!

— Ал, деваха твоя, что ли? — спросил напарник Андрюха — худощавый, с огромными глазищами, долговязый парень. Лицо его выглядело подуставшим от очередного запоя, вышел только вчера. Всю неделю Романовский впахивал за двоих.

— Следи за языком, — рявкнул Альберт. — Она моя девушка.

Произнеся вслух «моя девушка», он почувствовал, как в груди разлилось что-то тёплое, плотное, похожее на сладкую нугу.

— Оу, извиняйте, — загоготал напарник. — Просто хотел сказать, что она настоящая красотка. Таких я ещё не видел.

Альберту хотелось добавить: и не увидишь, потому что Одетта единственная на всём белом свете. Но радость тут же омрачилась мыслью о брате. Вспомнились слова Вовки: «Анечка единственная в своём роде. Таких больше нет». Настроение упало. С того момента они не виделись, тем более не общались. После драки бабка звонила матери на стационарный телефон, что стоял в комнате у соседки Таисии Прокофьевны, чтобы отругать его. Звонить она могла исключительно в крайних случаях. Видимо, по её мнению, это был как раз такой. К счастью, мать, зная её характер, бросила трубку, только вот вопросов ему самому избежать не удалось. Пришлось объяснять без подробностей. Мать покачала головой, посоветовав пока держаться подальше от брата. Судя по всему, у того намечалось обострение. Про какое конкретно Альберт мог лишь догадываться.

— Сынок, с ним сейчас нельзя напрямую. Это бессмысленно.

Он понимал, всё равно продолжал злиться на Вовку за оскорбления, что коснулись матери. Ладно бы он сам — всё выдержит, стерпит. Плевать. Мать — святое. Трогать нельзя.

Несмотря на все аргументы, считал, поговорить они обязаны: с глазу на глаз, по-мужски. По сути, никакого увода не было. Всё честно. Никто никого не заставлял и не принуждал. Никто не виноват в том, что оба брата втюрились в одну девушку. Будь они во времена дуэлей, скорее всего решали бы, с кем останется Анечка, стреляясь. Но на дворе двадцать первый век. Выбор был за ней. Вовке придётся это принять.

С трудом дождавшись конца рабочей смены, Альберт быстро сбегал домой, принял душ, переоделся, чмокнул мать в щёку, предупредив о возможном позднем возвращении. По дороге зашёл в придомовой магазин и купил колбасы, сыра, хлеба, масла, молока и бананов. Потратил всю отложенную про запас наличку. С радостью. Для неё он заработает ещё. Почему-то от этой мысли настроение взлетело до небес. Аня рассказывала о скупости своей тётки, экономившей на элементарных продуктах. Её племянница, выросшая с младенчества в роскоши, просто не могла питаться одними крупами.

Романовский влетел на третий этаж около одиннадцати вечера. Ему открыли сразу, как только кулак коснулся деревянной двери.

Ждала.

— Привет, — произнёс радостно он, протянув ей чёрный пакет из магазина. — Это тебе.

Он нервничал. Впервые с девушкой не знал, как себя вести. Бывал несколько раз дома у Натки, в её комнате. Не только у неё. Так, ладно. О чём он вообще, идиот?!

— Привет, — смущённо ответила Аня. Стояла и улыбалась, краснея, искренне, задорно. В ногах замаячили две кошки: чёрно-белая и разноцветная. — Проходи.

Точно ждала.

— Надеюсь, ты такое любишь.

— Что это? — в сам пакет не заглядывала, стеснялась, но в глазах читалось любопытство.

— Еда.

— Я обожаю сыр. Спасибо, — последнее слово сказала так, будто он только что подарил ей огромный букет цветов.

Ещё одно неотложное обещание. Цветы… Какие она любила, не знал, мог лишь предположить — жгучие розы. Они красивые и неприступные. Роза — благородный цветок.

Переступив порог, Альберт поморщился от запаха кошачьего лотка.

— Знаю, о чём ты думаешь. Но чтобы я ни делала, запах успел въесться в линолеум. Тёте Тане нормально. Говорит, нет никакого запаха, — пожала плечами девушка.

На ней были спортивные штаны и розовая футболка с нарисованным плюшевым мишкой. Волосы убраны в высокую шишку, открывая вид на тонкую бархатную шею.

— Тётя Таня не знает, что я тебя позвала, — робко произнесла девушка. — Мы ведь не будем шуметь?

— Шуметь не будем, не целоваться не обещаю, — подмигнул ей Альберт.

Он привлёк её к себе и поцеловал. От неё пахло фруктовым шампунем и сладкими цветочными духами. На поцелуй Анечка ответила сразу. Неумело, стеснительно, и так волнительно. Она давала ему право руководить. Они целовались долго, поставив на стоп этот мир. А потом она взяла его за руку и повела в свою комнату. Губы горели от поцелуя, но хотелось ещё. Их сердца, стучавшие слишком громко, отдавали точными ударами в висках.

Впереди у них была вся ночь.

Оказавшись на пороге комнаты своей девушки, Романовский оцепенел. Комната Ани оказалась небольшой и напоминала кладовку. Тёмного цвета обои, шторы — точнее, одно от них название, серые пыльные тряпки на окнах, деревянная кровать, стопка древних книг в углу, посуда доисторического происхождения и мебель со времён динозавров, и даже паутина в углу возле кровати. Он, конечно, не видел другие комнаты, только коридор, однако что-то подсказывало: эта была самой ужасной. Ещё хуже, чем в его коммуналке. Единственное напоминание о том, что она является жилой — Анины вещи, включая чемодан. Альберт не то чтобы удивился, он пребывал в полном недоумении! Злился на тётку, на родителей, позволивших ей жить в собачьих условиях. Сердце его сжалось от несправедливости.

— Ты здесь живёшь?

Вопрос скорее риторический. Он ведь должен был что-нибудь сказать?

— Да.

— Я бы