На полпути к падению - Виктория Цой

— Покойной матери моей тёти. Она сказала, я могу их выбросить. Часть я вынесла на мусорку, часть оставила тут. Когда я сюда приехала, было намного хуже, — призналась Аня.

— Спорим, мать твоей тётки потомок Плюшкина?

Аня рассмеялась, но согласилась.

Он не позволит ей жить в таких условиях! Ни за что! Забыв обо всём, твёрдо сказал:

— Одетта, так нельзя. Если тётка дала благословение избавиться от этого, тогда давай так и поступим.

Возражений Альберт не принимал, поэтому следующие два часа он бегал с пакетами на мусорку, пока Аня подметала и вытирала пыль. Через час комната стала настоящей — светлой и даже вполне обжитой, несмотря на рваные обои.

— Ого, — восхитилась Аня, лучась от радости. — Теперь комната на самом деле напоминает комнату.

— Не за что, — довольно отмахнулся парень. — Кстати, надо бы ещё паутину убрать.

Схватив веник с пола, Романовский было замахнулся, как Аня вовремя остановила его.

— Пожалуйста, не надо. Это мой хороший сосед — паук-тенётник.

— Не понял?

— Такой вид пауков.

— Это я понял. Паук тебе в комнате зачем? Разве не боишься их?

— Не боюсь. А чего бояться? — удивилась Аня. — Пауки пользу приносят.

— Офигеть! Аня, ты не перестаёшь меня удивлять!

— То ли ещё будет, — хихикнула Аня.

Тут предательски заурчал её желудок.

— Чай? — спросил Альберт. — С бутербродами.

— Идём. Кстати, вот ещё в чём я могу тебя точно удивить.

Аня не солгала. К его ещё одному изумлению, хозяйкой она оказалась никакой. Всё, что она умела — налить кипятка в чашку с пакетиком чая, который, кажется, уже был в использовании судя по высохшей бумаге ещё утром. В остальном: нарезать хлеб на аккуратные ломтики, колбасу, сыр и масло — имело полный провал. Не умела правильно держать нож. Чтобы не остаться голодными, Романовский взял всё в свои руки, наглядно показывая, как нужно резать.

— В следующий раз я буду делать бутерброды.

— Только под моим руководством.

— Только под ним, — ласково согласилась Аня.

После сытного ужина они засели в комнате девушки на полу. Пол, кстати, удалось отмыть от налипшей грязи с третьего раза, пришлось правда потереть тряпкой и хозяйственным мылом. Романовский показал, как нужно. Кошкам вход сюда категорически запретили. Хвостатые не особо расстроились, их пришлось подкупить кошачьим кормом и ломтиками колбасы. Наевшись досыта, они заняли свои любимые места на кровати хозяйки.

Аня показала Альберту свой плеер с дисками любимых исполнителей. Они слушали в наушниках, сидя на её кровати, и в такт покачивали головами. Потом книги, часть которых она прихватила с собой. Это была классика сестёр Бронте, Оскара Уайльда и одна, её любимая — Франсуазы Саган «Смутная улыбка».

— Если у меня родится дочь, я назову её в честь героини этого романа, — призналась Аня, листая Франсуазу Саган. — Доминика, коротко Ника.

— Почему Доминика? А не, например, в честь сестёр Бронте? Эмили или как там ещё двоих звали?

Альберт не был силён в литературе, однако азы знал. Раньше они с матерью в свободное время ходили в городскую библиотеку, особенно стали завсегдатаями, когда туда устроилась мамина одноклассница. До того как его настиг переходный возраст, по несколько часов проводил в читальном зале.

— Шарлотта и Энн.

— Точно.

— Ну, во-первых, их имена мне не нравятся. Во-вторых, Доминика звучит очень красиво. В-третьих, сама героиня романа очень глубокая личность. Красива снаружи и опасна внутри. Она сильная, умная, смелая, знает, чего хочет от жизни, несмотря на свой молодой возраст. И ей плевать на мнение окружающих. У неё есть своё.

— И она так напоминает тебе саму себя, — догадался Альберт, переплетая их пальцы рук.

— Вряд ли, — вздохнула Аня, — но я бы очень хотела быть на неё похожа. Если не я, то по крайней мере моя дочь.

— Доминика больше иностранное, чем русское. У нас есть созвучное — Вероника.

— Нет, Доминика красивее. Звучит ярче.

— Я понял, — рассмеялся Альберт. — Обещаю, что нашу дочь будут звать Доминика.

Аня открыла рот, застыла и, кажется, вовсе перестала дышать.

— Ты ведь не думаешь, что я с тобой просто дружить собираюсь? — усмехаясь, спросил он, проведя пальцами сквозь локон её шелковистых прядей.

— Нет, просто дети… это ведь рано, — замотала головой она. — Про имя я просто сказала. Мысли вслух.

— Не сейчас, конечно. Нужно встать на ноги. Всё потом обязательно будет. Сначала бизнес, свой. Не на кого-то.

Он мог сказать это только ей. Зная, что его секрет останется здесь, среди облезлых обоев. Да, он много времени сначала вынашивал, потом лелеял план о будущем собственном деле. Сначала он должен обеспечить мать, чтобы ей не пришлось больше никогда работать. Купить дом или квартиру — ей решать. Затем он женится, и у него будут дети. Он хочет минимум двоих: мальчика и девочку.

— Разве ты никогда не думала о своей семье?

— Думала. Семья, дети, но сперва выучиться: школа, университет.

— Обязательно.

Они проговорили всю ночь, а под утро, когда будильник прозвенел в семь, Альберт засобирался домой.

Сонная Одетта проводила его до двери, пожелав доброго утра. Перепрыгивая через две ступеньки, Романовский, довольный словно объевшийся жирной сметаны кот, напевал себе под нос мелодию, услышанную по радио на кухне. Уже выходя из подъезда, он заметил знакомую фигуру — Вовку. Тот стоял около крыльца и, переминаясь с ноги на ногу, поглядывал наверх в сторону окон.

Суббота. Школы нет. Вовка тут.

— Ты чего тут делаешь? — первым спросил Альберт.

Вовка выглядел небрежно: демисезонная куртка, слишком холодная для такой погоды, была застёгнута криво, будто брат одевался впопыхах. Но сегодня выходной. Торопиться было некуда. Сам взгляд: блуждающий, тревожный.

— А ты? У неё? Всю ночь? — невнятно спросил, весь напряжённый.

— С чего ты взял?

— Я видел! Они сказали!

— Кто?

— Сказали, ты специально это делаешь! Хочешь отомстить мне!

— Ты несёшь хрень.

— Анечка МЕНЯ любит! Она МОЯ! — его всего трясло от злости. — Я первый её заметил! Первый!

— Аня — не вещь, чтобы её бронировать.

— Байстрюк! Всё подстроил! — презрительно крикнул Вовка. От когда-то жизнерадостного брата не осталось и следа. — Ты мне завидуешь! Всегда завидовал!