Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

Дизингофе, Шамире, Бегине, Голде Меир и других основателях Израиля. Их именами у нас названы улицы, но молодежь, даже израильская, почти никто не знает, кто они такие, как жили, как стали сионистами и создавали наше государство. А это такой захватывающий материал! Это такие истории – Штирлиц отдыхает!

– Вам работы хватит до ста двадцати.

– И даже больше, если найдется инвестор или филантроп, который поможет реализовать этот масштабный проект, позарез нужный еврейской молодежи во всем мире.

Эдуард подарил и подписал мне свою только что вышедшую в свет книгу «Юность Жаботинского», а я угостила его нежным морковным тортом.

Морковный торт

Для бисквита:

– 100 гр. сахара

– 3 яйца

– 3 моркови

– 1 ч.л. разрыхлителя

– 1/3 стакана растительного масла

– ½ стакана изюма

– 200 гр. муки

– 15 гр. ванильного сахара

Для крема:

– 200 гр. сметаны

– ½ стакана сахара

Для украшения:

– бисквитная крошка

– толченые грецкие орехи

Способ приготовления:

Залить изюм кипятком и оставить на полчаса.

Помыть и почистить морковь, натереть на мелкой терке.

Взбить яйца с сахаром до пышной пены. Добавить растительное масло и морковь. Хорошо перемешать. Всыпать муку с разрыхлителем и перемешать.

Обсушить изюм салфеткой и всыпать в тесто.

Взбить тесто в миксере на низкой скорости.

Разогреть духовку до 170 градусов. Смазать форму для запекания маслом, вылить тесто и отправить в духовку на полчаса.

Готовый бисквит остудить, срезать верхний слой. Измельчить его в крошку и смешать с грецкими орехами. Пропитать бисквит сиропом или сладким чаем.

Разрезать бисквит на несколько коржей.

Взбить сметану с сахаром, промазать кремом коржи и оставить на час-два для пропитки.

Украсить торт бисквитной крошкой и грецкими орехами.

Юджин Кандель. История о том, как мультфильм «Ну, погоди!» оказал влияние на израильскую экономику

Мой сегодняшний собеседник вырос творческой среде московской еврейской интеллигенции, учился в США и стал одним из лучших специалистов по экономике в Израиле. О трудной борьбе за выезд из Советского Союза, о работе в правительстве и о том, как Израиль превращается в мировую технологическую теплицу – мне рассказал профессор Евгений (Юджин) Кандель.

– Евгений, я слышала такую историю: когда вы были маленьким, то подслушивали, как ваш папа с его соавторами придумывали очередную серию «Ну, погоди!», а потом в школе рассказывали об этом.

– Это было не совсем так. Мы с папой очень любили гулять, и во время прогулок он мне рассказывал идеи для мультфильма. А про подслушивание была другая история. Когда они втроем (Феликс Кандель, Александр Курляндский и Аркадий Хайт) работали над сценарием, то я сидел под дверью и слушал. Папа иногда открывал дверь и спрашивал: «Чего ты хочешь?». А я отвечал: «Ничего, просто интересно».

– Вы выросли в творческой атмосфере. А почему выбрали экономику?

– Так получилось, что мы четыре года были в отказе, с моих 14 до 18 лет. У меня было много приятелей старше возрастом, и они поступили на экономический факультет, о чем я, естественно, мечтать не мог. Поэтому я пошел в инженерный институт, но никто из друзей не знал, где я учусь. Всем говорил, что поступил в мясо-молочный институт.

– Почему?

– Потому что мы были в отказе. Никто не знал, где я учусь на самом деле, иначе могли исключить из института, и я попал бы в армию. Но все время было ощущение, что я пропускаю что-то интересное. А когда был на втором курсе, мы приехали в Израиль, и передо мной встал выбор. Инженерия мне не нравилась, хотел учить что-то другое, и тут я опять вспомнил про экономику.

– И как она вам показалась?

– Тяжело. Я плохо понимал иврит, был меньше года в Израиле, и на первой лекции понял около тридцати процентов слов. Слов, не смысла лекции! Мы с приятелями сидели над первой страницей книжки по вступлению в экономику часов шесть, и не могли понять, что там написано. Это было ужасно, чувствовалась какая-то безысходность. Нас было девять человек в первый год обучения, на второй перешли уже двое, а закончил степень только я один. На следующий год было уже легче, все встало на свои места, и я понял, что такое экономика, как она работает. По всей видимости, я хорошо чувствую ее и понимаю.

– То есть с этим надо родиться?

– Ну, наверное. Голова должна работать определенным способом. Это сложно объяснить, надо увидеть и почувствовать способ решения какой-то проблемы, выделить концепцию, с которой дальше придется работать.

– Как я понимаю, творческая составляющая в экономике все-таки есть?

– То есть, говоря «экономика», вы подразумеваете что-то скучное и неинтересное? На самом деле, когда я разговариваю с отцом, то выясняется, что у нас одни и те же эмоции с переживаниями. Он пытается найти эстетику в слове, чтобы буквы легли туда, где они должны лежать. У меня абсолютно то же самое. Я должен найти модель, которая будет и элегантной, и полезной, и цельной.

– Но то, что делает писатель, сценарист или художник можно увидеть своими глазами. Они производят продукт. То, что делаете вы, несколько абстрактно.

– Как ученый я занимаюсь наукой. В научных статьях описываю модель или эмпирическое исследование определенного вопроса. В том, как ответить на этот вопрос, и заключается творчество. Проблема в другом. Мультфильм могут посмотреть миллионы человек, книгу моего отца могут прочитать десятки тысяч, а мою работу прочитают и поймут тысячи. Некоторые из этих вопросов чисто теоретические, но многие из них имеют прямое влияние на нашу ежедневную жизнь. По части моих работ были сделаны очень серьезные изменения на финансовых рынках в США.

– А вам что интереснее? Теоретическая работа или практическая?

– Смотря когда

– На разных этапах жизни по-разному?

– Да. Поначалу было очень интересно отвечать на чисто теоретические вопросы. Хотя, надо сказать, я очень счастливый человек, потому что всегда делал то, что мне интересно. Иногда это даже мешало карьере. Меня за это даже как-то раз уволили: то, что было интересно мне, не было интересно другим людям.

– Сложно представить ситуацию, при которой вас увольняют.

– Меня уволили с первой работы в университете. И это было настолько странно, что даже создало мне некоторое имя, потому что никто не понял, за что уволили. Но я всегда делал то, что мне было интересно и важно на тот момент.

– Я простая домохозяйка, я вообще ничего не понимаю в экономике. Давайте понятные примеры. Чем занимается экономист-теоретик?

– Ну вот, пожалуйста. Вопрос такой: как люди продают свою квартиру? Ставят ее на рынок по цене, скажем, 100, а продают по 80. Почему? Есть две теории. Первая гласит, что они торгуются, а вторая – что они учатся у рынка. У этих двух подходов есть абсолютно разные объяснения. Я написал работу, которая определяла эмпирически, что, скорее всего, верна вторая модель, и люди учатся у рынка. Потом был период, когда я ушел в финансы. В тот момент был кризис на бирже, многие подозревали картель. Я начал заниматься исследованием этой проблемы и вместе с соавтором опубликовал несколько работ, в которых мы обнаружили причины этого кризиса. После этого Министерство юстиции США советовалось с нами перед тем, как выйти с реформой на этом рынке. И тогда я впервые понял, насколько интересно писать работы, у которых есть немедленный эффект. А эффект заключается в предсказании развития ситуации и в том, что люди, которые принимают решения, со мной советуются. Вдруг ты понимаешь, что влияешь на жизнь!

– Вот так прогулки с папой и подслушивание под дверью оказали влияние на мировую экономику.

– Не знаю, как насчет подслушивания, а прогулки с папой – это лучшее воспоминание в моей жизни. По дороге в детский сад он меня учил арифметике и чтению по цифрам на номерах машин и по буквам на вывесках магазинов. Поэтому в четыре года я уже спокойно читал. Наше