Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

– Натан, я знаю, что когда вы были маленьким мальчиком и жили с родителями, то у вас дома стояла скульптура Давида, побеждающего Голиафа.

– Да, это была практически единственная ассоциация с еврейским миром, потому что, на самом-то деле, ничего еврейского в нашей жизни не было. Это была скульптура Давида, который стоит на голове Голиафа с пращой за плечом. Скорее всего, после войны, когда армия возвращалась из Европы, то по дороге прихватывала с собой много интересного. И на рынках появились небывалые произведения искусства. Моя тетя, которая была более зажиточная, чем мои родители, купила несколько скульптур, а одну из них подарила моей маме. И я помню, как по утрам мы с братом просыпались и изучали голого Давида, который стоял в нашей комнате. Мой брат, который был на два года старше меня, очень возмущался и требовал, чтобы на него надели трусы. А мне было интересно, что это за сцена. Однажды папа рассказал нам историю, этот героический поступок из истории еврейского народа, которым можно гордиться.

– Вы себя ощущаете Давидом, победившим Голиафа?

– Вся история нашего народа – это история о том, как быть маленьким и чувствовать себя при этом большим.

– Но, кроме связи с народом, вы лично стали одним из тех людей, кто разрушил огромную Империю. Или, по крайней мере, ускорил ее разрушение.

– Я, конечно, очень рад, что стал одним из этих людей. Но, мне кажется, наш народ хорошо подготовлен к такого рода событиям.

– Ведь вы не собирались становиться героем?

– Нет, я собирался стать чемпионом мира по шахматам. Можно сказать, что я убежал в мир шахмат от советского двоемыслия, от убогости советской жизни. Только там я чувствовал, что могу быть свободным. В шахматах я был максимально свободным, потому что там действуют другие, четкие правила, а не извращенные законы Советского государства. Но со временем я понял, что шахматы – это игра, а не жизнь. И я начал искать другое убежище. И на какое-то время я решил, что смогу найти такое убежище в науке. А ограничения, которые тогда были для евреев, стали дополнительных стимулом. Мне хотелось доказать, что я чего-то стою! Я потратил годы жизни, чтобы подготовиться к поступлению, это была комплексная операция: участие в Олимпиадах, отличные оценки, прекрасная характеристика из комсомола. В итоге я поступил в самый престижный вуз страны. Но, даже поступив в институт и наслаждаясь свободой мысли, когда лучшие умы того времени преподавали на нашем факультете, выяснилось, что это тоже иллюзия.

– Почему?

– Потому что это жизнь и без свободы, и без самоидентификации. С одной стороны, человек не любит, когда ограничивают его свободу, а с другой стороны хочет принадлежать к чему-то большему, чем он сам.

– И как вы себя начали ощущать евреем?

– На это повлияла Шестидневная война. Мы все радовались, причем не только евреи, но и все те, кто скептически, мягко говоря, относился к советской власти. Это была радость от поражения советского оружия. Но это, естественно, никак не высказывалось. И довольно быстро я стал ощущать, что люди связывают меня с Израилем. Хотя какое я имел отношение к победе в Шестидневной войне! И вот это реакция нееврейского мира заставила задуматься: а какая у меня настоящая связь? И я начал читать литературу. Добывал в самиздате книги по еврейской истории, еврейской традиции. И вдруг, сам того не ожидая, я начал познавать самого себя. Я понял, что, если я захочу, то моя история будет начинаться не от 1917-го года, а с выхода из Египта. И я посмотрел на себя и на свою жизнь совершенно иначе, чем прежде. В этот момент символизм Давида и Голиафа приобрел совершенно другой смысл.

– И вы увлеклись сионизмом?

– Не сразу. Ведь я собирался стать выдающимся физиком. Мне было очень жаль потраченных сил. Я прошел такой долгий путь, чтобы поступить, чтобы отлично учиться на отлично и бросить это ради эфемерной идеи? Нет, я был не готов. Но судьба меня особо не спрашивала, потому что вскоре появилось открытое письмо Сахарова. Сахаров – это одно из самых крупных имен в советской науке, трижды герой Советского Союза, создатель водородной бомбы. И этот человек из главного ученого страны становится главным диссидентом! Если человек, который находится на вершине, говорит, что даже там никакой интеллектуальной свободы нет, даже там мы связаны этим режимом, этой властью, этими законами, то, что же делать нам, студентам, которые находятся у подножья этого научного Олимпа? Я понял, что надежда обрести свободу в науке – такая же иллюзия, как и все остальные. Таким образом совпали две вещи. С одной стороны, я сам для себя открыл, что я хочу быть частью чего-то неизмеримо большего, чем моя собственная жизнь, карьера и жизненный успех. А, с другой стороны, я понял, что по-настоящему свободным я никогда не стану, приспосабливаясь к этой системе. Это подтолкнуло меня в итоге к тому, чтобы стать сионистом и диссидентом.

– Вы идеалист по натуре?

– Я верю, что свобода зависит от тебя. Если ты хочешь быть свободным, ты им будешь. Можно даже в тюрьме быть свободным. А если ты не ценишь это, то даже находясь в самой свободной стране, ты будешь чувствовать себя рабом.

– А что для вас свобода?

– Свобода – это возможность жить в соответствии со своими убеждениями. То есть говорить то, что думаешь, и делать то, во что веришь. Сломать человека физически можно очень быстро, поверьте мне. Это от тебя не зависит, физические силы ограничены. А вот сломать дух – это уже сложнее. Это уже вопрос выбора. Оставаться внутренне свободным, продолжать верить в свои убеждения, бороться за них – это зависит только от тебя.

– Когда перед вами встал такой выбор, вы, очевидно, выбрали свободу.

– Я часто задавал себе этот вопрос. Какова моя цель: выжить любой ценой или остаться верным своим убеждениям? Я выбрал последнее. Я должен был дать ответ самому себе. Ведь у меня был очень простой выбор: заявить публично, что я был не прав, покаяться и закончить свои мучения. В тюрьме намного легче, чем в повседневной жизни, осознать, что такое свобода, и в чем подлинные ценности.

– И в чем они?

– В том, что твоя жизнь, на самом деле, намного больше, чем пятьдесят, шестьдесят или пятнадцать лет, которые тебе отведены. В перспективе тысячелетия это не имеет никакого значения. Ну какая разница, расстреляют тебя сейчас или через пятьдесят лет? Имеет значение только то, насколько ты полноценно живешь эту жизнь и насколько то, что ты делаешь и говоришь, соответствует твоей вере, твоей правде. Поэтому в тюрьме ощущение глубины и свободы дается намного острее и полнее, чем в обыденной жизни.

– Девять лет в тюрьме и девять лет в правительстве – где сложнее было?

– Нет никакого сравнения! В правительстве, конечно, было намного тяжелее. С точки зрения внутренней свободы. В тюрьме ты просто говоришь «нет» КГБ и все, ты выполнил все свои обязательства. А в правительстве ты каждую минуту должен идти на компромиссы. И нужно решать: изменяешь ты своим принципам или готов смириться с чем-то ради общего блага? И поэтому я дважды покидал правительство, когда понимал, что не могу пойти против своих убеждений.

– Откуда вы черпали силы, когда были в тюрьме?

– Из собственных убеждений. Я прожил двадцать четыре года, как обычный советский человек: без свободы и без самоидентификации. А в тюрьме я вдруг обрел и то, и другое. И я был счастлив этим. Возвращаться назад я не хотел. А что будет дальше – я не загадывал.

– А были люди, которые сломались и пошли на сделку с КГБ?

– О, да. Мое дело вел полковник Володин, который специализировался на диссидентах. А всего, кстати, было семнадцать следователей, которые пытались