Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

О том, чтобы радикально поменять страну, я решения не принимал. Мне помогли его принять. Мой бизнес, телекомпанию, закрыли, и мое пребывание в России стало небезопасным. Хотя в течение нескольких лет до этого я жил на две страны. Я работал в России, а семья моя была в Израиле. И эта жизнь активного делового человека меня вполне устраивала. Но меня насильно вытолкнули из России, и я оказался здесь.

– Как вы пережили отъезд из России?

– Поначалу это была травма. Я долгое время находился в состоянии посттравматического синдрома, и первые шаги в Израиле делал в этом состоянии. Но постепенно пришло осмысление, и я в каком-то смысле благодарен судьбе, за то, что так произошло. Потому что нужно было завязывать с жизнью в России. Это понятно мне сейчас, но тогда это было очень тяжело осознать.

– Но вы могли бы пойти на контакт с властью.

– Я никогда не был оппозиционером. Мы профессионально занимались телевидением, и в нашем видении средство массовой информации должно быть нейтральным. И именно такая позиция вызывала неприятие с обеих сторон. Каждый раз перед выборами оппозиционные силы считали, что мы должны быть их рупором, не понимая природу СМИ. А другая сторона, естественно, ставила нам в упрек то, что мы не являемся провластными. То есть мы находились под перекрестным огнем со всех сторон. Но ситуация в России усугубилась, и сначала начались гонения на оппозиционные СМИ, а потом дошло дело и до таких, как мы. Им нужно было, чтобы мы не просто на них смотрели, но, чтобы у нас было соответствующее выражение лица. А вот на это мы уже пойти не могли.

– Поэтому вариантов особенно не было.

– Да, мы понимали, что будет драка с предсказуемым концом, потому что победить государственную машину невозможно.

– Вы уехали, а что случилось с теми людьми, которые с вами работали?

– Они тоже находились и некоторые до сих пор находятся в состоянии посттравматического синдрома. Сегодня профессия журналиста в России практически не существует, поэтому многим из них приходится трудно. Кто-то ушел из профессии, как я. Кто-то пытается найти себя в других городах.

– Если бы вам несколько лет назад рассказали, что произойдет, вы бы восприняли это, как крушение всего мира.

– Да со мной и произошло крушение моего мира. В буквальном смысле мой мир разрушился до основания. До полного. Я потерял работу. Я потерял дело, которое создавалось годами и просуществовало двадцать пять лет. Я потерял среду, которой очень дорожил и которую я тоже создавал годами. Я потерял деньги. У меня все отобрали.

– А ваши награды? Ведь у вас, если я не ошибаюсь, двадцать четыре статуэтки ТЭФИ!

– Не у меня, а у моей телекомпании. У меня лично тоже есть – за вклад в развитие телевидения. Но все статуэтки остались в России.

– Почему?

– Потому что я сбегал. Я уехал с одним рюкзаком в руках. Водитель отвез меня в аэропорт, не зная, что я больше не вернусь.

– Это очень похоже на историю вашего отца, семью которого в 41-м году выслали из Риги в Томскую область.

– Да, тогда семья моего отца тоже лишилась привычной жизни, собственности, положения в обществе и свободы. Мой дед был очень зажиточным человеком. Спустя много лет, после лагерей и ссылки, он вернулся в Ригу. Каково ему было видеть, что в тех домах, которые когда-то принадлежали ему, теперь живут другие люди. А он до конца жизни ютился в одной комнате в квартире с подселением. Мы приезжали с отцом и спали на полу.

– Печальная история, которая повторяется.

– Да, история в нашей семье повторилась дважды. Поэтому я даже рад, что это произошло со мной так: в тюрьму не посадили, жизни не лишили. Я живу в прекрасной стране, у меня растут дети. Все не так уж и плохо. Главное – быть подальше от российских социальных и политических экспериментов, которые там всегда цикличны.

– Когда вы уезжали в Израиль, у вас не оставалось никаких сантиментов?

– Сантиментов у меня было полно. А иллюзий относительно жизни в Израиле у меня почти не было. Я понимал, что нужно менять сферу деятельности и что это потребует колоссальных усилий. Я не предполагал, конечно, что таких усилий… Но человек существо невероятно живучее.

– А что было самое сложное?

– Начать продавать наш продукт на новом рынке, который мы совершенно не знали. И который нас не ждал. Что бы мы по этому поводу ни думали. Но я могу сказать, что самое сложное мы уже преодолели. Мы развиваемся довольно быстро, учитывая те жесткие условия, в которых мы находились с самого начала. У меня очень оптимистичный взгляд. Моя вера в победу не пошатнулась, хотя было миллион причин, от которых можно было впасть в панику.

– Что вами движет?

– Мотивация. И страсть. Я очень хочу победить. Ради себя, ради детей, ради того, чтобы те, кто убивал телекомпанию поняли, что меня они не сломили. В общем есть ради чего. У меня перед глазами было много примеров, когда люди сильно падали и снова вставали. Могло показаться, что это бессмысленное упрямство, ведь все против них. Но они поднимались, и ситуация сдавалась перед их напором. То же самое происходит и со мной. Я, конечно, не мог представить себе, что мне придется начинать все с нуля. Но жизнь сложилась иначе. И я не ропщу.

– Когда вы приехали в Израиль, у вас были какие-то накопления?

– Нет. Зато были кредиты, с которыми нужно было рассчитываться. А дохода не было. И в этой ситуации мне нужно было начинать срочно действовать. При этом я понимал, что в наемные работники я не пойду, потому что мне нужна перспектива. И я пошёл на риск. Не один. С семьёй. Мы решили, что стоит рискнуть в надежде выиграть и вернуться к своему прежнему состоянию.

– Как вы справлялись с приступами отчаяния?

– Я не могу себе позволить впадать в отчаяние. Я отгоняю от себя мысли, способные вывести меня из равновесия. О каких-то вещах я стараюсь вообще не думать.

– Работа на телевидении очень творческая. В производстве вкусных сувениров много творчества?

– Конечно. Мы постоянно в творческом поиске.

– А вы получаете удовольствие от того, что вы делаете?

– Я не могу делать что-то, что меня не вдохновляет. А сейчас мы производим продукт, который очень красивый, вкусный, израильский, сионистский, если хотите. И меня это очень радует. Мне за наш продукт не стыдно.

– С чем вы столкнулись в Израиле?

– Многие были восхищены тем, что мы сделали, мы предложили то, чего рынку не хватало. Но конвертировать это в деньги нам очень долго не удавалось. Коммерческий успех и восторги мало связаны. Все что можно было переоценить, мы переоценили, а все, что можно было недооценить, мы недооценили. Команда, которую мы собрали, не справилась с поставленными задачами. Были сильно раздуты расходы. Когда я говорю «команда», то и себя имею ввиду. Последний год стал переломным. Мы многое поменяли. И дела пошли.

– А как это происходит? Вы приходите к какому-то крупного поставщику, говорите: вот у меня коробочка красивая, а там вкусные сувениры?

– Помните старый анекдот? Приходит Рабинович устраиваться на работу и говорит: «Здгаствуйте!». А ему отвечают: «До свидания». Так и мы. Ходим и говорим «Здравствуйте» на трёх языках – иврите, английском и русском. И показываем наш товар. Сначала слышали только «До свидания», тоже на разных языках и с разными интонациями. Но сейчас ситуация меняется. Опять же наше упрямство сделало своё дело. Как говорил один мой знакомый, работа начинается, когда тебе сказали «нет». У нас появились связи, мы узнали людей, нас узнали люди. Поначалу мы сами толком не понимали, что мы создали. Мы создали сувенир с одной стороны, и продукт питания с другой. И мы шли всюду, где есть сувениры, и продукты питания, распылялись, хотели все сразу. Мы совершили огромное количество ошибок просто потому, что не понимали ни кто мы, ни что за продукт у нас получился. А учитывая, что нас никто ещё и не знал, это занимало массу времени и усилий. Большая часть встреч, а их было сотни, не приводили ни к чему.

– И это все на автобусе?

– У меня да. На автобусах, на поездах, пешком.