Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

конечно, но меня так обычно не называют в глаза. В токбеках – да, пишут и говорят всякое. Но я на это не обращаю внимание. Может быть, у меня очень селективная память…

– Скажите, в последнее время муссируется мысль о том, что это не Игаль убил Рабина, что его подставили. Об этом даже написана книга. Есть люди, которые свято верят в его невиновность. А у вас есть сомнения в том, что Игаль реальный убийца?

– Конечно, есть. Это очень темная история. Я достаточно долго думала, что все эти конспирологические теории – не более, чем вымысел. Я была уверена в том, что Рабина убил Игаль. Но когда мне объяснили нестыковки, я стала сомневаться. Тем не менее, Игаль полностью взял на себя вину.

Однажды, много лет назад в Советский Союз приехал американец. Очень приятный и обходительный молодой человек, известный ловелас, который женился на русской женщине. Удивительного американца распределили инженером на завод, где он трудился в поте лица вместе с другими советскими гражданами, в том числе, и с моей близкой родственницей. Потом американец исчез, а еще через какое-то время весь мир потрясло сообщение об убийстве президента Джона Кеннеди. Обходительного молодого человека, совершившего покушение, звали Ли Харви Освальд. История эта, так же, как и история Игаля Амира, до сих пор будоражит умы и вызывает вопросы, на которые вряд ли когда-нибудь найдутся ответы.

– Лариса, меня в этой истории интересует не столько, убил ли ваш муж премьер-министра или не убил. Меня интересуете вы. Как это случилось, что вас, религиозную замужнюю женщину, мать четверых детей, настолько переклинило, что вы увлеклись террористом?

– О, это долгая история. Мы приехали в Израиль с мужем в 89-м году. Я была на седьмом месяце беременности. И мы проходили обычный путь репатриантов из Советского Союза. Я сидела дома с ребенком, муж работал. И я решила, что пока есть возможность, надо сделать докторат. Причем по теме, которая была никак не связана с моим образованием. Я закончила биофак МГУ, а в Еврейском университете в Иерусалиме я решила заняться средневековой еврейской философией. И вот я занималась философией, растила детей, а у меня к этому времени родилась вторая дочка, и параллельно писала исторический роман. Действие романа происходило в десятом веке. И я была полностью погружена в этот десятый век. Как я хорошо стала разбираться в средневековых тканях, вы себе представить не можете! Я вообще такой человек, который погружается полностью в то, что делает.

– Пока все очень нормально и обычно. И что случилось потом?

– А потом были выборы 92-го года. А я в то время придерживалась лево-религиозных взглядов.

– Очень оригинально.

– Да, но время от времени попытки создать лево-религиозную партию повторяются. В общем, такой партии не было, и я вообще политикой мало интересовалась. Меня гораздо больше волновал десятый век.

– И что произошло-то?

– А произошло то, что были подписаны соглашения в Осло. И здесь, в Иерусалиме, можно было почувствовать атмосферу ужаса. Начались сообщения о терактах, взрывы в автобусах, демонстрации, голодовки, протесты, демонизация поселенцев. Атмосфера начала накаляться, и даже мне пришлось вынырнуть из своего десятого века и обратить внимание на то, что происходит вокруг. Не заметить это было невозможно.

– Давайте будем рассуждать строго логически. А чем так плохо заключить мирное соглашение с вражеской стороной? Разве это не то, о чем мечтали все предыдущие поколения сионистов?

– Это очень хорошо. Это даже прекрасно. Только при условии, что это соглашение приносит мир. А в этом случае было очевидно, что мира не будет, а будет полное уничтожение Израиля. Сам Арафат об этом говорил, что его цель – заключить тактическое соглашение с врагом, что это первый этап плана по уничтожению. То есть было очень много признаков, что что-то идет не так. Что, завезя сюда сорок тысяч боевиков и раздав им оружие, мы, тем самым, копаем себе могилу.

– А боевой генерал не понимал этого?

– Понимаете, репутация Рабина сильно идет вразрез с фактами. Это отдельная тема, очень большая, так что нет смысла ее развивать. Но люди ему верили, доверяли. А когда начались теракты, и правительство объявило погибших «жертвами мира», когда оружие, выданное террористам, стало обращаться против нас, когда противная сторона, даже не пытаясь скрыть свои планы, говорила об этом все время, когда было понятно, что новые территории станут базами для новых боевиков и, самое главное, стало ясно, что это – совершенно необратимый процесс. Вот тогда многие прозрели и поняли, что мы теряем страну. Что это вопрос выживания.

– И ваш будущий муж взял на себя ответственность таким образом изменить ход истории?

– Он пожертвовал собой, чтобы избежать других жертв.

– Вы оправдываете этот поступок?

– Да.

– Почему?

– Потому что все законные способы были исчерпаны. Потому что было ощущение, что мы несемся в пропасть. Ну вот представьте себе, вы сидите в автобусе, водитель которого направляет его вниз, в обрыв. Люди взывают к водителю, просят его остановиться. Но их просьбы полностью игнорируются. И единственное, что остается, – это убить водителя.

– Но, следуя вашей логике, если автобус уже несется в пропасть, убийство водителя не спасет его от гибели.

– Было ощущение, что другого способа уже нет. А покушение на водителя – это попытка хоть как-то повлиять на ситуацию, даже, если падение в пропасть неизбежно. В этом случае все-таки падение затормозилось. Страшно представить себе, что было бы, если бы «мирный процесс» удался, и война охватила бы весь регион.

– Когда вы услышали о том, что произошло, как вы на это отреагировали?

– В тот день я поставила точку в своем романе. А когда услышала эту новость, то подумала: «Несчастный наивный мальчик!»

– Это об Игале?

– Да.

– А о Рабине что вы подумали?

– Рабина мне совсем не было жалко.

– А что вас привлекло в Игале Амире?

– Его достоинство. Потому что на фоне той вакханалии, которая началась после убийства, он был единственным человеком, который взял на себя ответственность. Он никого не предал, никого не подставил. Он даже не сослался на мнение раввинов, он не приводил слова политических деятелей того времени. Он вел себя достойно и честно. И этим, кстати, вызвал ту жуткую ненависть.

– И как вы пришли к нему?

– Где-то через полгода мы с мужем решили поехать к его родителям, чтобы как-то поддержать их. Мы чувствовали, что не можем остаться в стороне. Это не какое-то рациональное решение, это ощущение, что людей, попавших в такую беду, нельзя оставлять в одиночестве. А потом возникла идея написать Игалю. Но писать было нельзя, можно было только посылать ксерокопии книг.

– И какую книгу вы ему послали?

– Почему это была работа Ортега-и-Гассета «Восстание масс». Почему мы ее послали, я до сих пор не знаю. Понимаете, у меня было ощущение страшной несправедливости. Ведь он пошел на этот шаг не ради себя, а ради других. И теперь он находится в таких ужасных обстоятельствах, а те, кого он спасал, плюют ему в лицо.

– Ему не могли простить того, что он остался в живых.

– Он, кстати, не думал, что останется в живых. Он был уверен, что его пристрелят на той площади. Но случилось то, что случилось. Убийство произошло, и Игаль попал в тюрьму.

– Вы так просто произносите это слово «убийство». А ведь это было не просто спонтанная реакция, а продуманное покушение на человека, причем старого, заслуженного. И стрелял он в спину, безжалостно, понимая, что тот не может себя защитить.

– Я говорю об этом не потому, что слово «убийство» для меня ничего не значит. Я очень много думала об этом, буквально годами. Я очень много анализировала. Я не оправдываю убийство. Я просто пытаюсь понять, почему это случилось в тех обстоятельствах.

Я помню, как пошла школу, и на первом же уроке учительница