Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

накопать на меня достаточно компрометирующего материала. За несколько лет до этого был известный процесс Якира и Красина. Это были знаковые фигуры в диссидентском движении. Их арестовали, и полковник Володин предложил им сделку: взять на себя вину и получить за это освобождение. И, действительно, они пошли на это предложение, устроили пресс-конференцию, где покаялись в своих заблуждениях и за это получили очень мягкое наказание в виде ссылки. Их предательством диссидентское движение, по сути, было парализовано на несколько лет. А сами они закончили жизнь очень плохо: один спился, а другой уехал в Париж и постоянно каялся перед теми, кого предал. И поэтому, когда полковник Володин, напомнил мне о них со словами: «Вот они были герои, и все равно сломались, а ты кто?». Я ответил ему: «Чтобы не каяться дважды, я не буду каяться вообще.

– А как не сойти с ума в одиночке?

– Одиночка – это не проблема, я провёл там много времени. Настоящая проблема – это карцер. Это холод, голод, три стакана воды и три куска хлеба в день. Это очень маленькая темная комната, в которой ни мебели, ни одежды, ничего. Карцер – это, вообще-то, способ изоляции особо опасных преступников, которые несут угрозу своим сокамерникам. По закону в карцере нельзя держать человека больше пятнадцати дней, потому что это отрицательно влияет на его психику. Я там провел 405 дней.

– Четыреста пять?

– Да.

– А вы считали?

– Конечно. Это был единственный способ сохранить ясность ума. Я должен был постоянно думать о том, что я веду важную историческую борьбу не за себя, а за свободу. С другой стороны, я для себя решил, что буду смеяться над ситуацией, над охранниками, над собой. Нужно было найти что-то, что доставляло мне удовольствие. Во-первых, это были шахматы, которые буквально спасли меня. Я сыграл тысячи партий в голове, я анализировал позиции, вспоминал, как проиграл партию на Универсиаде и пытался найти усиление.

– Нашли усиление?

– Да, нашел. Это заняло много дней, но в конце концов я понял, в чем была моя ошибка. И, кроме того, в камере я, наконец, смог петь. Я с детства обожал пение, но никто не ценил мой талант. В карцере я мог спеть, сколько мне вздумается. И несчастные охранники были вынуждены слушать сионистские песни на иврите, которые я кричал во всю мощь своих легких. Ну, и ко всему прочему, я очень любил рассказывать моим вертухаям антисоветские анекдоты.

– Я уже задавала этот вопрос Эдуарду Кузнецову, а теперь хочу задать его вам. Что чувствует человек, которого ждет расстрел?

– Я себя готовил к этому. Расстрел – это серьезный аргумент. И в первые дни, когда произносили это слово, я невольно вздрагивал. Мне же прямо заявили: «Вас обвинили в измене Родине. Вы же понимаете, живыми отсюда герои не выходят». Но я решил, что я не имею права потерять внутренний контроль. Мне удалось довольно быстро преодолеть этот страх. Я начал повторять про себя это слово: рас-стрел, рас-стрел, рас-стрел. И когда я сам произнес это слово сто раз, оно перестало быть страшным.

– Вы представляли себе этот момент?

– О, да. Ведь никто не знает, как это происходит. Ходят легенды среди арестантов, но ничего толком не известно. Поэтому я представлял разные варианты. Но, в конце концов, я привык и к этому. Ну, расстрел. Для меня это перестало быть аргументом, который мог повлиять на меня, на мою позицию. Ну, расстрел, и что? Чем вы можете меня еще запугать?

– Теперь расскажите о роли женщины в Истории. Ведь ваша жена, ожидая вас, буквально перевернула мир.

– О, да. Мы провели вместе восемь месяцев, сделали хупу, и она уехала. Мы надеялись, что расстаемся на несколько месяцев, а расстались на двенадцать лет. Когда она уезжала, это была очень робкая, скромная девушка, которая едва говорила на иврите. А когда я ее встретил, то эта скромная девушка превратилась в настоящего бойца, она вела за собой сотни тысяч людей, выступала перед многотысячной аудиторией, открыла двери всех: от Рейгана до королевы Нидерландов.

– То есть она – настоящая героиня этой истории.

– Безусловно. Моя задача была – сидеть в тюрьме и говорить нет КГБ, а её – бороться. И она сделала все для того, чтобы меня освободили. Самое интересное, что после того, как она выполнила свою миссию, и мы воссоединились, она полностью прекратила свою политическую деятельность и ушла в тень.

– То, что вы рассказываете, невозможно представить. Но то, что она пережила – по-моему, невозможно пережить. Двенадцать лет ждать мужа, не зная, увидит ли она его когда-нибудь, доживет ли он до этого момента! Я просто потрясена.

– Мало того, она верила каждый день, что это может произойти и меня выпустят. Кроме того, она всем вокруг говорила: «Вот увидите, это государство скоро разрушится!». Ей не верили, считали, что она помутилась рассудком от горя.

– Она ждала вас, как Мессию.

– Да, да. Она именно так и воспринимала эти годы ожидания. Она, кстати, имя сменила по той же причине. Наташа, ее настоящее имя, звучит на иврите, как נטושה,, то есть покинутая. А она не собиралась быть «покинутой». Она стала Авиталь, как жена царя Давида.

– Вот еще одно совпадение с тем самым Давидом, победившим Голиафа.

– Ну вот вас выпустили, вы победили. Не было желания плюнуть на всю эту борьбу и заняться своей жизнью, снова уйти в науку или играть в шахматы?

– Я уже втянулся в эту борьбу, какие шахматы… От меня уже ничего не зависело. Я стал символом этой борьбы с советской властью, я стал надеждой для многих людей, которые продолжали сидеть в отказе, продолжали бороться за выезд. Поэтому мне ничего не оставалось, как продолжать давить на режим. А потом началась большая алия, и это уже была совсем другая жизнь.

– При этом те люди, за которых вы боролись, вам спасибо не сказали. А некоторые даже проклинают до сих пор.

– Ну, это уже другой вопрос. Я всю жизнь делал то, что считал нужным. И поэтому я вместе с другими активистами создали сначала Сионистский форум, где начали свою карьеру многие нынешние политики. Из него выросла партия Исраэль Баалия. И я с самого начала считал, что это партия создавалась на несколько лет. Ее задача была помочь репатриантам из Советского Союза максимально успешно интегрироваться в Израиле. Это было важно, чтобы у алии появился свой голос. Чтобы в каждом городе появился русскоговорящий заместитель мэра. И поначалу это было дико трудно, потому что эти самые заместители мэров еще толком не говорили на иврите. Но постепенно, когда люди начали принимать решения вместе, то они стали понимать друг друга. Мы вместе строили своё государство.

– Какие сейчас специфические проблемы «русских» существуют?

– Во-первых, проблема гиюра, которая так и не была решена. Во-вторых, проблема социального жилья, которая до сих пор волнует многих. Хотя мы были первыми, кто инициировал появление хостелей и микбацей диюр. До 90-го года такого понятия вообще не существовало. Но это те проблемы, которые нельзя решить в рамках секторальной партии, ее должны решать крупные партии. Но если смотреть не с точки зрения каждого отдельного человека, потому что судьбы бывают разными, а если смотреть с точки зрения общей интеграции алии из бывшего Советского Союза, то не было в истории человечества такой ситуации, когда почти двадцать процентов населения страны – это приезжие, и в течение первого поколения средний уровень их жизни становится на уровне среднего по стране. Не было такого! Наша партия открыла возможность для людей стать частью страны.

– Вы по-прежнему считаете, что Израиль – это лучшее место для евреев?

– Безусловно. Для