По закону и по совести - Аркадий Иосифович Ваксберг

проболел несколько недель, отстал от своих товарищей по классу. Казалось бы, ясно: ему нужно помочь наверстать упущенное, догнать тех, кто ушел вперед, чтобы снова идти с ними в ногу. И вот самый способный ученик, тот, кому все предметы даются с завидной легкостью и кому проще всего помочь своему товарищу, уклоняется от этого «бремени», не желает протянуть руку попавшему в беду.

Нет, его никто формально не может заставить это сделать. Но почему же он тогда — пусть нехотя и, возможно, даже проклиная всех в душе, — все-таки вызывается помочь? Да потому, что он увидел возмущение класса, почувствовал, как тотчас охладели к нему его бывшие товарищи, которым уже не в радость и не в гордость стали его пятерки. Пятерки для себя, знания для себя, душевная жадность, глубоко чуждая нравственности порядочного человека. Это не забывается и не прощается…

Подавляющее большинство правил поведения нигде не записано. Они сложились в течение многих лет человеческого общежития, вошли в привычку, в обиход. Они настолько сами собой разумеются, что люди обижаются, когда им про них напоминают, назойливо тычут в глаза, грозятся навлечь какие-то кары за их забвение.

Ну вот, скажем, кто не знает, что неприлично сморкаться в кулак или ходить в нечищеных ботинках. Надо ли где-то записывать, чтобы ты про это не позабыл?

Наивный вопрос, не правда ли? А вот в одном подмосковном Доме культуры какой-то ретивый администратор отпечатал на машинке свод правил поведения, включил туда, кстати, и «правила» насчет носовых платков и ботинок и стал торжественно вручать свое сочинение каждому, кто переступал порог этого дома. И люди отказались туда ходить. Их оскорбляла подозрительность директора, который в каждом госте видел невежу и нарушителя. Ведь и без указующего перста люди ведут себя пристойно. Они руководствуются обычаем, привычкой, негласным уговором, сложившимися хорошими условностями, в основе которых лежит уважение к человеку.

Уважение к человеку как раз и позволяет каждому решить, как надо ему поступить в том или ином случае, если никаких писаных правил, формальных запретов и ограничений не существует.

Не все же можно предусмотреть! Мало ли в каком положении, в каких обстоятельствах может оказаться человек! Но всегда, при любых условиях ему должно служить маяком едва ли не главнейшее из главных, важнейшее из важных, первейшее из первых правил нравственности: уважай человека.

Случается, что иные забывают это золотое правило. Но люди всегда находят способ о нем напомнить.

Как-то мне пришлось побывать в одном нашем южном городе. В это время там созвали сразу несколько совещаний и конференций, так что все гостиницы оказались переполненными. И мне с трудом удалось найти место в гостиничном зале, временно превращенном в большую коммунальную квартиру. Нас собралось туда на ночевку, кажется, двенадцать человек.

Одиннадцать уже мирно спали, досматривая очередной сон, когда хлопнула дверь и под потолком вспыхнула множеством лампочек огромная старинная люстра. Наш двенадцатый сосед, не обращая никакого внимания на разбуженных им людей, протопал к своей кровати, повозился возле тумбочки и снова вышел.

Мы погасили за ним свет и натянули на головы одеяла. Но не успели закрыть глаза — все повторилось сначала: опять свет, опять громкий стук каблуков, опять хлопанье дверьми и скрип кровати.

Но когда наш сосед проделал то же в третий раз, мы, не сговариваясь, поступили иначе.

…Он повернул выключатель и замер у двери. Одиннадцать человек полусидели в кроватях и молча смотрели на него в упор. Этой пытки «герой» вынести не мог. Он поспешно выключил свет и на цыпочках прокрался к своему месту. Кажется, он понял, что правила общежития — не отвлеченное понятие из назидательных бесед, а живая реальность.

«Не делай другому то, что ты не хотел бы, чтобы он сделал тебе» — учит древняя народная мудрость, вполне сохранившая свое значение и для наших дней. Можно привести и другую: «Имей стыд перед самим собой, и тебе не придется краснеть перед другими». Точно и здорово сказано!

Эти мудрости усвоены всеми — за самым маленьким исключением. Те же, кто входит в это «исключение», ощущают на себе карающую руку закона — он строг, он суров, когда дело касается посягательства на человеческую личность.

Счастлив тот, кому не случалось встречаться со сплетником! А мне вот пришлось: я учился тогда в шестом классе.

К нам пришел новенький. Мы вернулись в школу после зимних каникул и застали его в пустом классе: еще за полчаса до звонка он уже сидел на первой парте — розовый, пухлый, голубоглазый, с милой, лучезарной улыбкой. «Алик! — отрекомендовался он, вежливо приподнимаясь. — Очень приятно, будем знакомы».

Через несколько дней мы узнали, как приятно ему было с нами познакомиться.

Вызывают одного из наших ребят — Колю Соловьева — к директору.

Говорят — захвати с собой портфель. Не очень-то приятно, когда вот так, за здорово живешь, директор вызывает прямо с портфелем. Начинаешь соображать, за что это тебя собираются выгонять из школы. И если даже не чувствуешь за собой никакой вины, все равно страшновато: почему именно тебя? Почему с портфелем?

В кабинете директор говорит:

— Ну-ка открой портфель. Покажи свою новую авторучку.

А тогда, надо сказать, авторучки были редкостью — не то что сейчас. И хотя в школе писать ими не разрешали, каждый, у кого она была, не мог удержаться от соблазна похвастаться такой драгоценностью перед приятелями. В тот день Коля как раз показывал нам авторучку — ему подарил ее дядя, вернувшийся из дальней командировки.

И — надо же! — в тот день пропала авторучка у другого шестиклассника — из параллельного класса.

Директор спрашивает:

— Скажи правду — у кого ты взял ручку?..

Пришлось вызывать в школу Колиного дядю, чтобы он объяснил «происхождение» ручки. А потом мы узнали, что это Алик кому-то шепнул, что вот, мол, у одного ручка пропала, а у другого в тот же день появилась. И для вящей убедительности поклялся, что сам видел, как Коля ее утащил.

Ребята хотели тогда устроить Алику «темную». Я был против, и меня послушались. Ах, как я жалею, что был против…

Он не мог не посплетничать. То наябедничает, будто Лена Бурлацкая списала сочинение, то вдруг на уроке поднимет руку и объявит, что у Игоря Ульянова в кармане шпаргалка, то сочинит сказку о том, как Сева Левченко симулирует воспаление легких…

Потом я перешел в другую школу и потерял нашего кляузника из виду. Но не такой он был человек, чтобы дать себя забыть.

Прошло много лет.