Исповедь дьявола - Софи Баунт

туманно смотря перед собой, – но я не смог. Меня посадили за покушение, а должны были за убийство, понимаешь? Тот парень… я не убил его не потому, что не было возможности. Нет. Я просто не смог. Даже после всего, что он сделал. Я жалок.

– Это не так.

Я останавливаюсь, смотрю в глаза Василия, и его взгляд словно проходит сквозь меня: пустой и отсутствующий. Мужчина заперся в воспоминаниях.

– Если бы я сделал то, что должен был, моему сыну не пришлось бы становиться убийцей, – безжизненным голосом произносит Василий. – Он ненавидит меня не потому, что я скрыл правду о Еве, а потому что я сделал из него убийцу. Я разрушил его жизнь. Мой сын стал тем, кто он есть, из-за того, что его отец – трус и слабак. Ему пришлось сделать то, что не смог я. Дети не должны исправлять ошибки своих родителей.

– Василий…

– Можно попросить вас об услуге, милая? Если представится возможность, скажите Лёне, как я сожалею о том, что ему пришлось пережить из-за меня, и что я надеюсь когда-нибудь снова стать частью его жизни. Буду рад хотя бы просто иногда сидеть рядом за чашкой чая. Он мой сын. И мне больно оттого, что с каждым годом он отдаляется от меня все дальше и вскоре забудет о моем существовании.

Я растерянно смотрю на Василия, не зная, что сказать. Такой откровенности я не ожидала. Прежде чем успеваю опомниться, мужчина вновь берет меня под локоть и улыбается, будто этого разговора не было.

Он вмиг переключается на другую тему.

– А твои родители тоже юристы? – участливо интересуется Василий. – Они живут в городе?

Мне не сразу удается так же быстро забыть о разговоре минуту назад, но я пытаюсь:

– Нет, они… мои родители погибли, когда я была совсем маленькой. Меня растила бабушка. Месяц назад умерла и она.

– Ох, соболезную. – Он неловко краснеет. – Прости за вопрос, милая. Других родственников у тебя нет?

Василий тяжело сглатывает, тень печали скользит по его красивому лицу, на котором почти нет морщин, хотя мужчине больше пятидесяти лет.

– Увы. Никого. Я… Боже, опять он!

Из-за угла выскакивает пациент-извращенец. Тот самый, кого я встречала по пути в столовую. Он опять снимает штаны и прыгает вокруг меня! Я умудряюсь сохранять самообладание ровно до того момента, пока он не принимается за свой инструмент.

Василий закрывает мне глаза.

– Он… – бормочу я.

– Нет! – Василий резко тянет меня куда-то в сторону и просит санитаров успокоить пациента.

– Пациенты чувствуют себя довольно свободно, – усмехаюсь я, когда Василий убирает руку от моего лица. – Гуляют где хотят.

– Это не тюрьма, – пожимает Василий плечами, весь красный от смущения, – а клиника. Особо опасных держат под круглосуточным наблюдением. А этот просто… ну…

– Любит прилюдно дрочить?

Василий прячет взгляд под длинными ресницами. Мне определенно нравится отец Лео. Невероятно милый мужчина.

– Помню, лет двадцать назад преступников держали на подвальном этаже. Ох, какие там были экземпляры! Жуткие маньяки и напрочь отбитые психи! До сих пор помню пациента в инвалидной коляске, который на самом деле умел ходить. На досуге он потрошил людей, чтобы изготовить чучела. Говорят, у него весь загородный дом был в этих чучелах. Он с ними разговаривал! Вроде бы заменил ими мертвую семью. В общем, жутко было спускаться на тот этаж, скажу я тебе, мороз по коже. А еще была одна женщина, хм-м, Кровавая Мэри, кажется. Она людям глаза выкалывала и в крови их купалась. Я когда новости по телевизору увидел про Кровавого фантома, так сразу про нее вспомнил. Какой-то подражатель, честное слово!

Я вспоминаю жуткий неосвещенный коридор под клиникой, весь в паутине и изрисованный символами. В том числе и якорями. Какой-то пациент схватил меня в темноте, а потом сбежал. Мы с Лео так и не смогли выяснить, кто это был. И почему Крецу не ремонтирует тот подвал?

– Мэри держали в этой клинике? – поражаюсь я.

– А что?

– Следователь говорил, что новые убийства похожи на убийства Кровавой Мэри. Вы не знаете, что с ней случилось?

– Ее признали вменяемой и отправили в колонию строгого режима.

Василий хмурится.

– Я слышала теорию, что в тюрьму отправили невиновную. Но как это возможно? Если она сидела в психушке и все знали, как она выглядит, то как можно было отправить за решетку совсем другого человека?

Мы подходим к палате Эллы, и Василий склоняется к моему уху, тихо рассказывая:

– Медсестры и пациенты шептались, что женщина в подвале лишь притворяется Кровавой Мэри.

– А где же настоящая?

– Тоже в клинике. Среди обычных пациентов с незапущенной шизофренией. Да и знаешь… кто сказал, что это женщина? Это мог быть и мужчина.

– Откуда вы знаете, что происходило в клинике двадцать лет назад? Элла не так долго находится на лечении.

– К сожалению, моя жена была одним из местных психиатров.

Глава 9

Я смотрю на Василия с открытым ртом.

– Элла была психиатром? – удивляюсь я.

Он смущается. Недоумевает, почему я остолбенела. Да я и сама не знаю. Какая разница, кем она была? Никто не застрахован от сумасшествия.

Мы рождены в мире, где не сойти под конец жизни с ума – достижение. На нас давят со всех сторон. Мы теряемся. Носимся из угла в угол, не зная, куда спрятаться. И не понимаем, как вынести эту лавину информации, требований, правил, чужих эмоций… Особенно когда происходит катастрофа, на которую мы не в силах повлиять.

В такие моменты мозг трещит по швам.

– Да, и… – Василий поджимает губы, не отводя взгляда от двери в палату своей жены, – для Эллы стало большим ударом, что дочь покончила с собой. Она сильно винила себя. Говорила, что должна была догадаться, кричала, что Ева не могла совершить самоубийство, и… она оказалась права. Элла винила себя в ее смерти, винила в том, что помогала пациентам, но недоглядела за собственной дочерью. Это свело ее с ума… чувство вины. Оно погубило мою жену. Я надеялся, что она оживет, когда узнает про Еву, но этого не случилось.

Медовый голос Василия звучит сдавленно. Мне тяжело смотреть, как мужчина страдает.

Выходит, Эллу задушило чувство вины. Именно оно лишило ее рассудка после смерти Евы. Одно событие перевернуло судьбу всех членов семьи Чацких и Гительсонов, заставив каждого из них переродиться монстрами.

– Прошло больше десяти лет с того момента, когда Элла потеряла дочь. Возможно, нужно дать ей время? Она осознает и…

Василий прерывает меня, кладя ладонь на плечо. Однако глазами продолжает