Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

созданный в середине XII века, хронологически находится посередине между двумя другими сопоставимыми с ним по значению комментариями: «Вергилиевым содержанием» Фульгенция на заре Средневековья и «Камальдолийскими беседами» Кристофоро Ландино в период расцвета флорентийского Возрождения. Его атрибуция Бернарду Сильвестру не общепринята, но не лишена серьезных оснований336. В ее пользу говорит общая направленность мысли – космологической, антропологической, морализаторской – в «Комментарии» и других сочинениях Бернарда. За нее же – гуманистический подход к древним текстам, не только к «Энеиде», но и к другим классикам. На их основе наш комментатор создает собственную картину мира и человека, точно так же как это делается в «Космографии».

Современному читателю, в особенности русскоязычному, которому не приходится рассчитывать даже на серьезное комментированное издание Вергилия, с «Комментарием» работать трудно. Он должен будет держать под рукой «Энеиду», и только параллельное чтение позволит ему оценить интеллектуальное и литературное богатство этого текста337. Перед нами важнейшее свидетельство Ренессанса XII века, образец того, как воспринимали античную поэму в просвещенных кругах и в школах Северной Франции. Скорее всего, Бернард на своих занятиях, отзвук которых отчетливо слышится в «Комментарии», рассчитывал, что его слушатели помнят комментируемый пассаж наизусть.

Возможно, магистр выделял интонационно слова из поэмы, которые современный издатель вынужден выводить специальным шрифтом и выделять двоеточием. За этими издательскими условностями скрывается особенность, важная для понимания всего литературного творчества гуманистов XII века, их стиля мышления: авторитетный текст, много раз прочитанный, обдуманный, заученный, расщепляется комментатором на фразы, словосочетания, слова, из которых он творчески создает новые смыслы, зачастую связанные с поэмой довольно отдаленно. Комментатор, сохраняя почтительную верность комментируемому тексту, оказывается и его соперником. С другой стороны, разве мы не занимаемся чем-то похожим на привычных сегодня коллективных сеансах медленного чтения любимых литературных памятников? В чем-то и впрямь сходство налицо. Но для нас минимальная недробимая языковая форма – слово. Мы можем начать дружески ломать вокруг него копья на уроке. Бернард, как мы скоро увидим, мог идти дальше.

Нужно учитывать, что Вергилий – авторитет особого порядка. Для образованного римлянина он значил то же, что Гомер для грека, и едва ли не то же, что Библия для христианина. Он «наше все», учитель жизни, сопоставимый с Платоном и Цицероном. Хотя Вергилия учили наизусть и, естественно, комментировали в школах, только Фульгенций, христианин начала VI столетия, первым решился создать своего рода энциклопедию из планомерного разбора всей «Энеиды». Он поставил акцент на первых шести книгах, как вслед за ним, еще через шесть веков, поступил и Бернард. Обещав полный комментарий, турский магистр на самом деле львиную долю внимания уделил шестой книге. В «Георгиках» и «Буколиках» Фульгенций нашел всю картину мироздания, а в «Энеиде» – школу человеческой жизни338. Такой настрой частично передался и Средневековью, воплотился в дантовской «Комедии». У Фульгенция Вергилий, словно вернувшись из царства теней, сам разъясняет, что он хотел сказать и как надо читать его сочинения. Для Данте, как известно, путешествие в загробный мир невозможно без помощи величайшего из языческих поэтов, но на пороге христианского рая с ним пришлось распрощаться.

Много общего между Бернардом и Фульгенцием. Многому он научился и у Макробия, и у Пруденция с его «Психомахией», заимствуя у них идеи, как заимствовали комментаторы во все времена. Но сказать, что и здесь, в самом пространном комментарии на «Энеиду» за все Средневековье, мы найдем лишь энциклопедию жизни, будет упрощением339. Перед нами оригинальный, поучительный и сегодня опыт литературной критики, исполненный такта и проницательности, уважения к буквальному смыслу текста, логически выстроенный поиск смыслов, скрытых в конкретных словах.

Как и Фульгенция, Бернарда волнует не фабула с ее причинно-следственными связями, а форма слов, то, что для обоих представляет их этимологию, кажущуюся сегодня абсолютной фантасмагорией и филологическим волюнтаризмом, в лучшем случае – каламбуром. Вслед за Макробием и под влиянием неоплатонической традиции он платонизирует и «Энеиду». Например, в матери Энея, Венере, он видит символ мировой гармонии, а в нем самом – человеческий дух, ведь ennos demas, говорят нам, значит «обитатель тела»340. Эней отправляется в путь, чтобы, познавая тварный мир, освободиться от него и приблизиться к Творцу, то есть Анхизу.

Подобная аллегореза не приходит в комментируемый текст откуда-то извне. Напротив, она воплощает в риторике то, что в логике выражает аналогия. Если все части авторитетного текста взаимосвязаны, то нет ничего естественнее, чем с помощью философской аналогии и риторической (литературной) аллегории реконструировать эти связи. Такое круговое движение мысли, нисходящей от Бога к людям и к Нему же возвращающейся, типично для средневековой картины мира, основанной на библейском «Всякая премудрость – от Господа и с Ним пребывает вовек»341.

Отражается эта картина и во взгляде Бернарда на «Энеиду». Он постарался дать поэзии новый статус в системе знаний о мире, оставив в стороне исторический пласт великой латинской поэмы, но прочитав ее как космологический трактат342. Поэтому и «гесперийский песок», на который «молодежь спешит в нетерпенье» (Энеида, VI, 5–6), становится у него «началом поэтического воспитания», ведущего через красноречие к высотам философии343. Весь путь Энея – не предыстория римского народа, а странствие взыскующего высшей мудрости, но постоянно встречающего препятствия и искушения человека. От этого прочтения, причем, видимо, коллективного, школьного, прямой путь лежал к «Космографии», что само по себе подтверждает принадлежность «Комментария» Бернарду. Но может быть, еще важнее, что тот же путь привел Данте к «Комедии».

Успех Бернарда отчасти объясним важностью темы «двусмысленности» в философии, богословии и аскетической литературе того времени. Всевозможные ambiguitates, multivocationes, equivocationes плодили дополнительные смыслы и нюансы, а те сбивали с толку, вели к заблуждениям и в конечном счете ко лжи. Следовательно, в сознании философов они требовали настоящего логического разбора, которому Бернард мог научиться, например, по «Софистическим опровержениям» Аристотеля, только что открытым Теодорихом Шартрским.

Посмотрим на литературоведческую технику Бернарда в действии. Вот что он пишет об уже знакомом нам Меркурии:

Под Меркурием иногда разумей звезду, иногда – красноречие. Звезду – как в той сказке, где ты прочтешь, как Венера прелюбодействовала с Меркурием, понимая, что эти звезды, идя рядом, соединяют свои воздействия; красноречие – где Меркурий ищет брака с Филологией. «Красноречие без мудрости мало полезно, даже мешает»; изображается оно в виде птицы или пса, потому что речь быстро бежит. Говорят, оно держит в руках палку, чтобы разгонять змей, ведь оно владеет интерпретацией, разводящей сошедшихся в драке брызжущих ядом спорщиков. Оно считается лучшим вором, поскольку способно одурачить слушающих, и лучшим торговцем, ведь красноречием купцы сбывают товар. Вот и говорят: Меркурий, как бы mercatorum kirios, то есть бог, или Меркурий – medius discurrens, или Меркурий – mercatorum cura, или Меркурий – mentium currus, поскольку он ведет мышление. А Гермесом он зовется как толкователь, ведь hermenia есть истолкование344.

В конце такого пассажа мы уже совсем далеко от четвертой книги «Энеиды», где Меркурию никакой особо активной роли не предлагается. Если оставаться в рамках метафорики того времени, перед нами сцепленные друг с другом чисто словесными застежками «одеяния». Имя разлагается на слоги для создания новых, псевдоэтимологических с нашей точки зрения, смыслов. «Господь купцов», «средний бегущий», «забота торговцев», «телега умов», «герменевт». В лучшем случае непереводимая на русский словесная игра, если не словоблудие, но игра по-своему серьезная. Вскоре, в эпоху главенства «астрологического стиля мышления» (Ф. Болль), такая мифотворческая фантазия на тему ни в чем не повинной планеты уже могла привести к несовместимому с христианством астральному детерминизму. Бернард Сильвестр посвятил доказательству свободы человека от звездами начертанного рока целую замечательную поэму – «Астролог», Mathematicus (о ней мы поговорим в последней главе.