Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

***

Алан Лилльский продолжил дело Бернарда Сильвестра в распространении шартрского стиля мышления. «Плач Природы» написан в 1170‑х годах в форме философско-аллегорическо-дидактического прозиметра. Наряду со следующей за ним поэмой «Антиклавдиан» (после 1180 года) это важнейшее литературное произведение плодовитого поэта, богослова и проповедника388. Более ста тридцати рукописей говорят об успехе и влиянии. Список сумм, проповедей, трактатов, посланий, стихов Алана обширен, но, как часто бывает с такими крупными мыслителями, атрибуция не всегда надежна389.

О нем известно мало, хотя он прожил долгую жизнь (ок. 1120 – ок. 1202). В молодости, возможно, он учился у Жильбера Порретанского, преподавал в Париже, проповедовал против еретиков, а дни свои окончил в великом цистерцианском аббатстве Сито в Бургундии. Предполагают, что он входил в круг ученых клириков знаменитого архиепископа Фомы Бекета, убитого по приказу короля Генриха II Плантагенета. Об энциклопедических знаниях Алана после его смерти ходили легенды, они стяжали ему славу, но все же, в отличие от Фомы Аквинского или Альберта Великого, не святость. Тем не менее велико значение Алана для истории философии и богословия: его критический стиль мышления во многом предшествовал синтезу высокой схоластики. Неслучайно потомки запомнили его походя брошенную фразу: «Нос у авторитета из воска, его можно повернуть в любую сторону»390. А в литературном плане его высоко чтили такие мастера, как Жан де Мен, Данте, Чосер и Спенсер.

Алана, как и Бернарда, трудно отнести к Шартру в институциональном смысле слова: даже если он действительно учился у Жильбера, не менее заметно в его творчестве влияние Викторинской школы391. Его интеллектуальные интересы не концентрировались на космологии, античную классику он знал очень хорошо, но вряд ли занимался ее комментированием и, видимо, не питал к ней свойственного шартрскому кругу гуманистического почтения. Скорее, она была для него в более узком смысле школой стиля. И «Плач Природы», и «Антиклавдиан» основаны на шартрской философии природы. Как и Теодориха, Алана привлекали арифметические истолкования троического догмата392.

Пусть космология не самоцель в его творчестве, главным действующим лицом, как и в «Космографии», остается Природа. Рационализм Алана-ученого заставляет думать о Фоме Аквинском и систематическом богословии следующих поколений, его мастерские описания одеяния фигуры Природы тоже предвещают энциклопедизм следующего столетия. Причем предвещают в прямом смысле: авторы многих сумм XIII века, как прозаических, так и поэтических, подражали и Бернарду, и Алану. В их чеканные описания входили новые детали, почерпнутые как из античных классиков, так и из новых источников, включая житейский опыт. Тринадцатое столетие деловитее и многословнее двенадцатого, оно знает о мире больше. Однако специфический христианский энциклопедизм, иногда приписываемый первому как некая особая характеристика393, все же зародился веком раньше.

«Плач Природы» бичует нравственное вырождение непокорной твари, пороки человека, но именно за их противоестественность. Такой взгляд на пороки как попрание законов природы известен уже Цицерону, Сенеке и Августину394. В «Антиклавдиане» же Природа со товарищи воссоздает идеального человека, вооруженного целой армией добродетелей. Трудно не увидеть в этом двухчастном литературном замысле диалог с шартрской философской традицией – и прежде всего с «Космографией». Алан пользуется чуть большим количеством размеров, его проза, в отличие от прозы Бернарда, ритмизована в каждой фразе, его фигуры виртуознее и, следовательно, сложнее для понимания.

Никто до него не догадался разоблачить противоестественность порока на языке грамматики и риторики395, даже если святой Бернард Клервоский славился не менее возвышенным стилем. Алан, став цистерцианцем, не мог не подражать основателю ордена и не мог не соревноваться с ним, прекрасно сознавая уровень своего дарования. Сам этот стиль может показаться вычурным и в оригинале, особенно филологу, воспитанному на золотой латыни времен Горация, и в переводе Р. Л. Шмаракова, на самом деле точном и продуманном396. Порождая совершенно неожиданные смыслы, стиль Алана выполнял функцию аргумента в проповеди, в споре, в литературном соревновании. По дарованию, эрудиции и масштабности замыслов Алан равен Бернарду Сильвестру. Но если сравнивать конкретно наши прозиметры, Бернард все же был первопроходцем, живость и непредсказуемость его фабулы вряд ли поддаются имитации. У Алана же аллегорическая изобретательность и не знающая никакой меры экстравагантность языка зачастую переходят грань прециозности и многословия397.

Если «Космография» ориентирована на «Брак Филологии и Меркурия» (прозиметр мифо-повествовательного типа), то «Плач» – на «Утешение философией»398, визионерский диалог. В конце автор пробуждается, четко указывая, что все вышеописанное – продукт воображения, imaginaria visio. Однако велика и зависимость «Плача» от «Космографии», не только в каталоге природных явлений, но и в инсценировке заключительной части. Аланова Природа в окружении аллегорических фигур Гения, Гименея и Добродетелей ведет себя и выражается примерно так же, как бернардов Разум во главе Урании, Природы и Физис. Если в «Космографии» дело Разума по сотворению человека завершает ремесленница Физис, то в «Плаче» решение по коллективному суду над преступником тоже выносит не главная героиня, а ее священнослужитель Гений.

Даже выстраивая – уже не как поэт, а как богослов – новые «правила богословия»399, то есть по сути своей, если не побояться парадоксального оксюморона, рациональную веру, Алан остается, как и Бернард, «магистром природы». Во второй половине XII века слишком большое доверие к разуму, слишком «разумная» вера могли кому-то внушать такое же опасение, как и «физика» Гильома Коншского. В середине XIII столетия поколение Фомы, Бонавентуры и Альберта уже ее не боялось400.

Аланова Природа – не эмпирия Аристотеля и Альберта, она – главный герой драмы, даже «богиня»401. Но она не творит, как у Бернарда, а хранит сотворенное Богом. И свято чтит величие теологии. Возможно, потому, что Алан в намного большей степени ощущает себя богословом, чем его предшественники, а возможно, если верить гипотезе Франсуаз Юдри, еще и потому, что пишет он «Плач» вскоре после вынужденного принятия пострига, то есть став «богословом» волею судьбы, иными словами – поневоле. Тогда его «Плач» – не только стенание самой Природы, но и жалоба Алана, образованного, талантливого мирянина, на свое новое состояние, которое ему вовсе не по душе402. Такой двойной смысл названия вполне возможен, поскольку в Средние века слово planctus (изначально «стенание») получило и юридическое значение «жалобы», сохранившееся сегодня во французском и английском.

«Плач Природы» – важнейшее звено в рецепции шартрских идей на Западе. Именно через Алана их восприняли крупнейшие писатели и поэты позднего Средневековья. Морализаторство «Плача» налицо, некоторые даже склонны видеть в нем «самую едкую мениппову сатиру Средневековья»403. Но морализаторство не чуждо и Бернарду Сильвестру, и другим шартрским «физикам». Аналоги Алановой сатире следует искать и в его собственном столетии, во всевозможных «жалобах на свой век», от «Прения тела и души» Хильдеберта Лаварденского до «жалоб» и «прений» в поэзии вагантов404.

Алан остается сыном Шартра и в своей вере в особую миссию поэзии: сам по себе метр не оправдывает сюжет: неслучайно он высмеивает своих современников Вальтера Шатильонского и Иосифа Эксетерского за их эпопеи – «Александреиду» и «Илиаду»405. Он часть научного, философского пути постижения мироздания и диалога с божеством406. Такой взгляд роднит нашего Алана, Универсального Доктора, и с его знаменитым современником Иоанном Солсберийским, и, через несколько поколений, с Данте.

***

Платоновский диалог «Тимей», излагавший миф о сотворении мира, пусть урезанный, обладал для шартрцев высочайшим авторитетом именно потому, что давал ключ к истолкованию природы, являл одновременно мудрость божественного творческого замысла и достоинство познающего человеческого разума. Знаменитый Боэциев молитвенный гимн