Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

обыгранные. Это не цитаты, это – стиль мышления, раскрывающийся в специфическом жанре аскетического трактата, жанре, активно развивавшемся на Западе после 1000 года. В основе его, безусловно, постоянная, подкрепленная ритмом монастырской жизни и богослужением медитация над священным текстом. Все перипетии человеческой жизни, пороки и добродетели, страсти, страхи и надежды находят иллюстрацию и объяснение в конкретном фрагменте Библии, будь то заповедь, молитва, гимн, рассказ о событии. Такая аскетика разрабатывалась уже Отцами Востока и Запада, Фиваидой и Монтекассино, затем в Камальдоли, Сито и Шартрёзе. К ней и следует возводить наш трактат.

Лотарио не мог не знать монашескую литературную аскетику предшествующих веков и своего, двенадцатого, столетия. «Размышления о познании человеческого состояния», ошибочно приписывавшиеся святому Бернарду Клервоскому445, во многом схожи по направленности. То, что Иннокентий III впоследствии подражал великому цистерцианцу в стиле письма и аргументации, основанной не столько на праве или логике, сколько на приемах изощренной риторики, тоже многое объясняет в структуре «Ничтожества человеческого состояния». «Презрение к миру» стало и одним из лейтмотивов религиозной латинской поэзии, в том числе высочайшего уровня446.

«Космография» Бернарда Сильвестра, настоящая квинтэссенция шартрского гуманизма, перемежает восхищение совершенным творением с меланхолическими сомнениями, связанными как раз с бренной телесной и, следовательно, изначально недоброй материальной субстанцией человека. Алан Лилльский не только сделал мотив несовершенства попранной грехом человеческой природы одним из ключевых в своей поэзии, но не забывал его и в проповедях, одна из которых во многом близка трактату Лотарио. Эта проповедь, естественно, лишенная названия, что симптоматично, тоже начинается с жалобы на то, что «человек, рожденный женой, краткодневен и исполнен печалями»447. Человек у Алана признал свое несовершенство, силы для управления данного ему в пользование миром он ищет не в себе, а в Боге448. Не исключено, что наш кардинал мог слышать знаменитого богослова в Париже или, во всяком случае, познакомиться с его сочинениями, что вовсе не обязывало его их цитировать.

Прислушаемся ненадолго к речи возмущенной Природы у Алана, прекрасно переданной в переводе Романа Шмаракова. Когда Природа намеревается бичевать пороки, она представляет свою речь так:

Начиная с вещей весьма высоких и желая вывести последовательность моего рассказа превосходнейшим стилем, я не хочу, как раньше, излагать мои объяснения гладкою гладью речей, или профанною новизною речей профанировать профанные вещи, но златыми украшениями скромных речей позлащать скромные вещи и облекать их различными расцветками изящных изречений. Ведь уместно будет украсить позлащенными выражениями окалину помянутых пороков, зловоние пороков усластить медоточивым ароматом речей, чтобы смердение такой кучи помета, излившись в разносящие его ветры, не побудило многих к рвоте тошнотворного негодования. Но иногда, как мы выше сказали, поскольку речи должны быть сродны вещам, о которых мы говорим, с безобразием вещей должно сообразоваться неблагообразие речи. Однако в последующем рассуждении я намерена простереть мантию благозвучной речи на помянутые чудовища пороков, чтобы грубость выражений не оскорбляла слух читателей и гнусность не находила места на девственных устах449.

Под конец тирады мы окончательно увязли и в плетении словес, и в сплетенной из них трясине пороков, которые смердят так, что нам нечем дышать. На самом деле Алан заставляет свою героиню лукавить, и в выражениях она в дальнейшем не стесняется. Другое дело, что максимально низовая лексика в проповеди, сочетающей ритмизованную прозу с поэзией разных размеров, обретает, напротив, самое что ни на есть высокое звучание. Лотарио выбрал и собственный стиль, и собственную, независимую от авторитетного цистерцианца позицию.

При всем богатстве литературных приемов и образности языка «Ничтожество человеческого состояния», как и лучшие произведения Бернарда Клервоского, прежде всего предельно ясно и доходчиво. Бернард обращался в первую очередь к монашеству, хотя доставалось от него и курии, и клиру в целом, и мирянам. Своему ученику, ставшему понтификом под именем Евгения III (1145–1153), он в 1148 году написал первое в истории папства духовно-политическое наставление, «О размышлении» (De consideratione), настоящий шедевр аскетики и психологии, в которой Бернарду почти не было равных. В этом сочинении, наверняка ходившем в курии по рукам, можно было найти уроки не только для папы, но и для всего кардиналата, причем уроки, преподанные на всех стилистических уровнях латинской риторики: «ты первый для себя, ты и последний»450.

Лотарио бичует пороки, наводя ужас адскими карами и не гнушаясь тошнотворной скатологией. Формально он обращается – через голову адресата – ни много ни мало к коллегии кардиналов, к той элите, которая в его время уже воспринималась как corpus Ecclesiae, «тело Церкви»451. Представим себе на минуту, что вся она была старше его минимум на поколение, а папе Целестину III было в 1195 году около девяноста лет, возраст по тем временам почти недостижимый. Лотарио нужно было обладать изрядной смелостью, чтобы закончить главу «о тяготах старости» словами: «да не возносятся старцы над юношей, не хвалятся юноши перед старцем: он был таким же, как мы, и мы станем такими же, как он»452.

Возьмем еще один характерный пример: «Кто не убоится Судии сильнейшего, мудрейшего и справедливейшего? Сильнейшего, от которого нельзя бежать; мудрейшего, от которого ничто нельзя утаить; справедливейшего, которого не подкупить»453. Такая классическая риторика, построенная на повторении отрицательных оборотов, подражает антикуриальной сатире XII века, чтобы подсказать, где, напротив, можно «бежать», «утаить» и «подкупить». Ни угрюмым затворником, ни меланхоликом, ни обиженным вниманием карьеристом Лотарио не был: избрание его на высшую церковную должность в 1198 году лишь очевидное тому свидетельство454.

Можно согласиться, что наш аскетический трактат воспринимался отчасти как «зерцало курии»455. Собственно, иным и не могло быть морализаторское сочинение, написанное членом курии. Значит, там умели слушать такого рода «конструктивную критику». В этом плане сочинение Лотарио обретает ценность как историческое свидетельство особого рода: оно знакомит нас не только с куриальной атмосферой его времени, но и с многовековой рефлексией «тела Церкви» над самим собой, с экклезиологией, в которой участвовали вовсе не только кардиналы и папы, но и близкие к ним властители дум. Тот же трактат Бернарда «О созерцании» очень многое сделал для формирования круга идей о папской супрематии.

Задолго до Бернарда, в 1064 году, не менее влиятельный в свое время святой Петр Дамиани, размышляя над всем очевидной краткостью правления любого понтифика, написал письмо своему другу Александру II. Это замечательное исследование, в котором Дамиани доказывал, что обладатель «полноты власти», plenitudo potestatis, власти сверхчеловеческой, божественной, должен смириться с ее краткостью. Вступая на Апостольскую кафедру, кардинал как бы заранее соглашался на неминуемое сокращение собственной земной жизни, на то, что теперь-то его дни сочтены и что себе он более не принадлежит456. Этот «закон Петра», lex Petri, продержался до XIX столетия и уж точно никем не оспаривался во времена Лотарио, даже если незадолго до того Александр III (1159–1181) чуть не достиг «лет Петра» – двадцатипятилетнего срока на римской кафедре. Сама бренность тела папы в довольно специфических ритуалах обрела новое символическое звучание, призванное возвеличить институт власти, даже за счет брошенных на всеобщее обозрение обнаженных останков ушедшего из жизни понтифика. Такой участи не избег и всесильный Иннокентий III, о чем свидетельствовал Иаков Витрийский. Глядя на обнаженный труп, лежащий без всякой охраны или молитвы плакальщиков в одной из церквей Перуджи, этот ученый клирик, только что избранный епископом Акры в Святой земле, резонно и, мы бы добавили, по-гамлетовски, заметил: «Так проходит мирская слава»457.

Высокая цена