Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

«О зодчий мира» («Утешение философией», III, ст. IX), гениальное в своей краткости и точности изложение «Тимея», по достоинству ценился уже во времена Эриугены. Любили его и в Шартре407. Для них великий философ времен Великого переселения народов – такой же «наш», Boetius noster, как любой Отец Церкви.

Краткое анонимное «Объясненьице», Explanatiuncula, по тональности близкое Шартру, давало мыслителю XII столетия некоторое представление о том, как читать именно боэциевскую поэзию. Сделано это с замечательным чувством такта, что само по себе симптоматично для своего времени408. Современные комментаторы верно подметили, что поэтические пассажи «Утешения», посвященные описанию гармонии мира, не вполне соответствуют морализаторской прозе диалога между узником и утешительницей: воспевая красоту и упорядоченность вселенной, они не отрицают присутствия в ней и разрушительных сил, но все же скрывают невозможность для человека быть полноценным членом этой гармонии, гораздо более очевидную в прозе и нарастающую к концу сочинения409.

Философия – одновременно интеллектуальный спутник, моральный врачеватель и небесная возлюбленная автора – вроде бы берет верх над Фортуной, но важно, что выразительные средства поэзии сами по себе уже аргумент в споре. «О зодчий мира» – одновременно гимн и молитва, Боэций умоляет «Отца» дать узреть молящемуся небесный порядок в хаосе земного мира. Но говорит-то не он, а Философия! В то же время, используя глаголы в повелительном наклонении второго лица (da, dissice, mica), Философия не указывает на себя местоимениями первого лица. Такое смешение лиц – совсем не философского свойства, зато мы можем считать Боэция гениальным поэтом так же справедливо, как лучшим философом своего непростого времени.

Диалектика «Утешения», его находка на века, не только в том, что Философия может утешить узника, ждущего смерти (автор был обвинен в проконстантинопольском заговоре против готского короля Теодориха). Находка, в более широком смысле, состояла в диалоге между рациональной прозаической аргументацией и поэзией410. Дронке резонно видел в позднеантичном и средневековом «прозиметре» продолжение менипповой сатиры и показал, что эта форма позволяла средневековым писателям представить истину не в «официальной версии», а как столкновение мнений, смешение серьезного и смешного, высокого и низкого411.

В этом совершенном сочетании формы и содержания причина особого отношения к Боэцию в XII веке, впервые воздвигшем ему настоящий интеллектуальный памятник412. Поэзия вошла в философское сочинение, гибкие поэтические формулы придали субъективным переживаниям – страхам, надеждам, сомнениям – видимость философской объективности. В этом диалоге двух различных форм постижения мира раскрывались новые возможности словесности, и она же, эта словесность, формировала новый взгляд на мир413.

Само философствование, не только в Шартре, но и поколением раньше, у «луарских поэтов» – Марбода Реннского, Бальдрика Бургейльского и Хильдеберта Лаварденского, – в среде вагантов инсценировалось, превращалось в драму, обретая нового читателя. В сатирической «Метаморфозе епископа Голиафа» вслед за олимпийцами на сцену пришлось выйти и «кукульему племени», то есть цистерцианцам, и философам, от досократиков до современных автору, явно школяру, властителей дум: мы встречаем «Шартрского канцлера» Теодориха Шартрского, Абеляра, Викторинцев, Порретанцев, магистров школы Малого Моста414.

Не следует считать, что описанная здесь литературная ситуация стала системной для Запада. Абеляр, как и шартрцы, видел в древних провозвестников христианства наравне с ветхозаветными пророками. Но он лишь однажды пожелал заметить в «Тимее» типологический образ. Физический мир интересовал его намного меньше, чем Гильома Коншского или Теодориха Шартрского, поэтому при комментировании Писания авторитеты чаще оставались для него, что называется, «литераторами». Как и часть его современников, он смотрел на «литературу» и «поэтические вымыслы», poetica figmenta, несколько свысока, что не мешало ему писать стихи на французском и литургические песнопения на латыни. В «Саду наслаждений», духовной энциклопедии, написанной в конце XII века эльзасской аббатиссой Геррадой Ландсбергской для своих сестер, поэты, «сиречь маги, пишущие сказки по наущению нечистого духа», изгнаны из круга философии415.

Во времена шартрцев похожие сомнения разделял Гуго Сен-Викторский:

Дополнения к наукам – те, что лишь соотносятся с философией, то есть занимаются материями не философскими, но иногда касаются некоторых научных сюжетов, беспорядочно выхваченных из контекста; при использовании простого изложения они подготавливают путь к философии. Таковы стихи поэтов: трагедии, комедии, сатиры, героические, лирические, ямбические, некоторые дидактические сочинения, сказки и истории. Таковы и произведения тех, кого мы привыкли называть философами: они поднаторели в плетении словес вокруг короткого вопроса, умеют двусмысленностями затемнить самую ясную мысль или, наоборот, сведя к чему-то одному разные явления, пишут пеструю картину416.

Гуго не ретроград, он не запрещает поэзию или историю, но сознает их амбивалентность и расставляет акценты согласно своим представлениям о целях христианской науки: ученым можно стать лишь с помощью наук, artes, только в них содержится «чистая и простая истина», их «дополнения», appenditia, лишь помощники, сами по себе не ведущие к совершенству. Поэт мог «темнить», и этот мотив был для него поиском смысла, а не только формы417. Гуго с этим не соглашался. Значит, нет совершенства и в том, что восхищало и восхищает в поэзии, – умении гармонически соединить несоединимое?

От Макробия, римского философа начала V века, современника Августина, можно было узнать, что «философы не напрасно и не забавы ради обращаются к сказочному, рассуждая о низших богах и Душе. Ведь известно, что Природе противно, когда ее выставляют открытой и обнаженной, она не дает познавать себя, прячась от чувств обычных людей за завесой и покровом многообразных вещей, и хочет, чтобы мудрые рассуждали о ее тайнах посредством сказочного»418. Но в той же второй главе «Комментария» они читали, что сказка – ложь и что иная – для услаждения слуха, а иная – на благо419. Христианину требовалась обычная для него discretio, буквально «рассудительность», способность отличить доброе от дурного, чтобы и в этом вопросе отделить семена от плевел.

На тех же страницах он находил поучительный рассказ об излишне охочем до природных тайн философе Нумении Апамейском (II век). Возмущенные его вмешательством элевсинские богини явились Нумению во сне в виде блудниц у порога лупанария и заявили ему, удивленному таким безобразным зрелищем, что это он, насильно выведя их из святилища целомудрия, выставил небожительниц на обозрение первого встречного. Потому-то, рассуждал Макробий, в старые добрые времена люди почитали богов в статуях, наделенных чертами возраста и одеждами, которые божествам, конечно, чужды420.

К Макробию, не симпатизировавшему христианству, относились серьезно, шартрцы комментировали его в классах421. Рассказ о Нумении, прочитанный как аллегория природы, которая «любит прятаться» (φύσις κρύπτεσθαι φιλέι), тоже стал для Абеляра предметом поэтико-дидактической рефлексии на тему литературного вымысла, fabulosa narratio:

Тому, что философия всегда считала недостойным выражать свои тайны открыто и особенно о душе и богах традиционно говорила в иносказаниях, со всем старанием научил крупный философ и комментатор великого философа Цицерона Макробий. Вместо вымыслов и мифов, которые философу не к лицу, он предложил такой их род, которым они пользуются вполне достойно422.

Схожая рефлексия отразилась в небольшом анонимном стихотворении, которое я приведу целиком:

Двери в покой отворив, к природе пробрался вития

и о находках своих всем рассказал. Вот, послушай.

Спал он и чудилось, будто идет он по лесу густому.

День светозарный прошел, изгнанный тьмою ночною.

Он был один, а вокруг черная чаща гремела

рыканьем и беготней лютого дикого зверя.

Тут растерялся поэт, не зная, что следует делать,

но вдруг заметил он дом и к нему прямо шаг свой направил.

Домик стоял посреди рощи на ясной полянке,

Ветхим