Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Не менее важно и то, что вдохновение в нем черпали не только проповедники, но и отцы гуманизма масштаба Петрарки и Чосера435. Тем не менее даже в новейшей науке встречается мнение, что «Ничтожество человеческого состояния» не более чем упражнение на традиционную для XI–XII веков тему, что оно не приобрело бы такого значения, если бы автор не вышел в величайшие папы в истории христианства. Новому «рабу рабов Божьих», вступившему на апостольский престол в 1198 году, суждено было закрепить за понтификом титул «наместника Христа» (что намного выше традиционного «наместника Петра»). Он укрепил общецерковный и общеевропейский авторитет Апостольского престола, сыграл неоднозначную роль в IV Крестовом походе, закончившемся взятием и разграблением православной столицы – Константинополя. Он благословил войну против катаров и благословил миротворца Франциска Ассизского. Он же в 1215 году созвал самый представительный в истории западной Церкви IV Латеранский собор и оставил после себя довольно обширное духовное наследие: трактаты экклезиологического и литургического характера, проповеди, послания и, конечно, буллы и декреталии436. Но началась эта бурная деятельность именно с аскетического, повторю, трактата «Ничтожество человеческого состояния».

В XIX веке, когда это сочинение заинтересовало новорожденную медиевистику, считалось, что поводом к его написанию послужило положение молодого кардинала в курии престарелого Целестина III. Папа из семейства Орсини недолюбливал семейство графов Сеньи и держал их на некотором расстоянии. Якобы оказавшись не у дел, Лотарио в завуалированной – и в то же время более чем традиционной – форме пожаловался на жизнь старшему товарищу, кардиналу Пьетро Галлоче. Нам это покажется парадоксальным, но «презрение к миру», размышление над бренностью всего земного, включая человека, этот «венец творения», действительно входило в число «утешительных» тем на протяжении столетий. На самом деле, несмотря на молодость, Лотарио участвовал в повседневной работе курии наряду с остальными кардиналами. Следовательно, были и другие поводы437.

В посвящении Лотарио объясняет: «Чтобы превозмочь гордыню, которая есть глава всех пороков, я описал, насколько смог, ничтожность человеческого состояния». Таким образом, его цель формально пастырская: борьба с главным пороком средствами словесности. Возможно, что добродетель смирения, традиционно противопоставлявшаяся гордыне, имела особое значение и лично для Лотарио, графа и кардинала, которому жизнь рано предоставила множество поводов возгордиться. Возможно также, что его взгляд на природу человека был отчасти окрашен в неоплатонические тона, не чуждые и шартрским гуманистам, о которых мы только что толковали. Согласно такому взгляду, душа на земле пребывает в телесной тюрьме, из которой она естественным образом стремится бежать, отказываясь от всего мирского и от самой себя438.

Однако моральным трактатом его сочинение можно считать лишь отчасти и уж никак не назовешь проповедью, не только по объему, но и по тональности и общей структуре. Трактат делится на три части. В первой, «О ничтожности человеческого рождения», рассказывается о зачатии, рождении и невзгодах, преследующих человека на протяжении всей жизни. Во второй, «О греховности человеческой жизни», сжато излагаются традиционные пороки, как бы моральное следствие физических недостатков. Третья часть, «О постыдной кончине человека», логически завершает этот анализ размышлениями о смерти и загробном воздаянии.

Следуя аскетической традиции, восходящей к эпохе Отцов, Лотарио строит свое повествование прежде всего на выписках из Священного Писания, занимающих почти две трети всего текста. Само их обилие, некогда способствовавшее популярности и авторитетности трактата, сегодня обескураживает. На первый взгляд, он похож на цитатник, добротную подборку для дальнейшего развертывания в проповедях или в переписке, плод типично средневекового «пережевывания», досужее упражнение на заданную тему. Но все сложнее, и мы попробуем разобраться почему.

Читая это безусловно странное для современного вкуса сочинение, мы должны задаться вопросами семиолога: кто говорит и к кому он обращается? Авторитетность автора, во всех смыслах, действительно способствовала успеху его сочинения. В не меньшей мере – традиционность, понятность, вневременная актуальность выбранной темы. Но принимать «Ничтожество человеческого состояния», как говорится, за чистую монету, как мрачное зеркало беспросветной средневековой жизни или как клерикальный приговор человеку, как пессимистическую реакцию на гуманизм XII столетия, мы можем тоже с не большим основанием, чем нашу новостную ленту и прочие «кошмары на улице вязов» считать настоящей картиной нашего бытия, той самой, которая должна неминуемо войти в историю. Тираж, рейтинг или бюджет говорят о многом, но не обо всем. Ренессанс XII века умел и радоваться, и впадать в глубокий и неподдельный пессимизм, но все же не переставал был ренессансом439.

И все же популярность «Ничтожества человеческого состояния» не сбросить со счетов. Велик соблазн принять его за квинтэссенцию средневековой антропологии. Перед нами эдакий homo miserabilis, удобно вписывающийся между античным homo politicus, ренессансным uomo universale и приземленным homo economicus Нового времени. Однако нашему homo miserabilis не хватает ряда важных для средневековой традиции «презрения к миру» черт. Его беды и страдания не вытекают логически из грехопадения и не ведут к настоящей эсхатологической развязке. Его телесное ничтожество порождает пороки, а те уже пятнают душу. Из этой психосоматической запятнанности уже вытекает заслуженное воздаяние по ту сторону смерти. Но Лотарио, от которого дошло около восьмидесяти проповедей, в том числе на эту тему, здесь, в нашем трактате, не проповедует и вообще ни к чему не призывает. Он обращается не к помышляющему о небе монаху, не к клирику, которому надо знать, чему учить паству, и может быть, даже не только к собрату по курии, а к человеку, твердо стоящему на этой грешной земле.

«Ничтожество человеческого состояния» ходило и под заголовком «О презрении к миру», De contemptu mundi, а иногда под обоими сразу. Он присутствует во многих рукописях, ранних изданиях и закреплен в середине XIX века аббатом Минем в «Латинской патрологии»440. Эта смена заглавия, безусловно, неслучайна и отражает историю религиозных исканий Запада XIII–XVII веков. Но средневековое «презрение к миру» все-таки не следует путать со средневековой же антропологией. Микеле Маккарроне, подготовивший первое и единственное критическое издание, убедительно доказал, что именно предложенный им вариант заглавия соответствует замыслу автора, поскольку зафиксирован самыми надежными рукописями и свидетельством куриального биографа Иннокентия III441.

Очевидно, что образованный кардинал, получивший в 1180‑х годах богословское образование в Париже и юридическое в Болонье, мог опереться на почтенную традицию размышлений о бренности всего земного442. Она питалась прежде всего книгами Иова, Екклезиаста, псалмами и многочисленными отдельными высказываниями и притчами обоих Заветов. Правда, в XII–XIII веках христианские мыслители уже приписывали им самим свойственное «презрение к миру» и языческим философам, видя в этом их предрасположенность к христианству. Например, францисканец Роджер Бэкон считал, что его современники не могут понять античных философов как раз потому, что потеряли свойственное тем «презрение к миру», то есть, по сути, нравственное совершенство443. Его собрат по ордену и тоже англичанин Иоанн Уэльсский хвалил в Эмпедокле «презрение ко всему изменчивому», mobilis affluentie contemptus, и считал именно такой настрой моральной основой «правильного применения философии»444.

Следуя гуманистической поэтике XII столетия, Лотарио с легкостью перемежает Библию с Иосифом Флавием, Горацием, Ювеналом и даже «учителем любви» Овидием. Характерно, однако, что не нашлось места даже для важнейших текстов Отцов, с которыми автор не мог не быть знакомым. Масштабное «Моральное толкование на Иова» святого Григория Великого или всем в его время известные пессимистические ноты «Исповеди» Августина сами собой напрашиваются в источники вдохновения. Их влияние ощущается как бы за кадром, на ментальном уровне.

Мы найдем у Лотарио все нужные места из Библии, мастерски сочлененные, обдуманные, литературно