Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

всевластия не могла не беспокоить его обычно престарелых обладателей. Но именно Иннокентий III, фактически закрепивший находки и завоевания своих предшественников на ниве папской супрематии, став кардиналом в неполные тридцать и папой – в тридцать восемь, первый заговорил о собственных болезнях и нашел возможность создать простую, казалось бы, должность «папского врача», medicus papae. Об этом первом папском лейб-медике известно немного, но, как не раз отмечалось, это не должно скрыть от нас важнейший факт: медицина и cura corporis в высших церковных кругах обрели новое значение именно на рубеже XII–XIII веков, при Иннокентии III. Через столетие у Бонифация VIII таких лейб-медиков уже будет около десятка458. В «Ничтожестве человеческого состояния» исследование того, как человек появляется на свет, достигает масштабов чуть ли не онтогенеза, налицо почти естественно-научный интерес к человеческому телу459. Случаен ли он? Или и здесь, с точки зрения истории культуры, тот же «нерв времени», который понтифик, несомненно, хорошо чувствовал в своей политике?460

«Тело прокаженного местами плоское, местами вздутое, где-то с покраснениями, где-то почерневшее, где-то разложившееся»461. Подсказал ли кто-то Иннокентию III, как в проповеди (папской проповеди!) описать страдания прокаженного? Или перед нами плод собственных наблюдений? Мы вряд ли узнаем, действительно ли кардинал и папа, почему-то предпочитавший чистый воздух холмистого Лацио малярийной римской жаре, был чувствителен к страданиям человека вообще или просто как-то особенно, по-новому, стал относиться к собственным физическим тяготам и неудобствам. Для нас сейчас важно понимать, что «презрение к миру» не противоречит интересу к этому миру, в том числе интересу естественно-научному, медицинскому462.

Мы должны искать то, что именно стоит за текстом, с авторитетной, но легкой руки Жана Делюмо возведенным в ранг «мрачнейших» краеугольных камней «культуры греха и страха» позднего Средневековья и Нового времени463. В творчестве кардинала Лотарио и папы Иннокентия III тело, включая его физиологию, обрело новое символическое звучание. В его литургике важную роль играют все пять чувств, под его пером ставших проводниками папской власти. Лотарио дал богослужебное истолкование семи «папских поцелуев», которые понтифик получал во время интронизации. В теории «полноты власти» он прибегал не только к традиционной метафорике головы, но и называл кардиналов «членами папского тела», membra corporis nostri464.

Наконец, последнее: как уже говорилось, в посвящении Лотарио намекает, что готов написать и о достоинстве, если кардинал Петр попросит. Возможно, адресат не попросил, возможно, honores et onera отняли последний досуг, но трактата о достоинстве человека понтифик не написал, хотя и касался этой темы в проповедях. Однако при племяннике Иннокентия III Григории IX, около 1230 года или чуть позже, в крипте собора его родного города Ананьи, одной из папских резиденций XIII века, был создан необычный по иконографии цикл фресок. Прямо у входа, в первой травее, можно видеть Гиппократа и Галена, спокойно беседующих друг с другом, словно библейские пророки; рядом, на своде, изобразили основанную на знании «Тимея» и его шартрских комментариев модель мироздания, образ человека-микрокосмоса, зримо соединяющего в своем теле космические стихии (ил. 3). В «Ничтожестве человеческого состояния» вроде бы совсем нет места достоинству человека465, столь дорогому гуманистам Шартра и вполне признаваемому христианской антропологией в целом и в XII веке в частности. Однако фрески в Ананьи, возможно, восходят к замыслу самого Иннокентия III или его ближайшего окружения466. И они могут считаться тем самым ненаписанным вторым трактатом.

Читая сегодня «Ничтожество человеческого состояния», мы должны понимать, что его роль в истории культуры позднего Средневековья и раннего Нового времени вряд ли совпала с той, которую прочил ему автор. Впрочем, автор, как мы помним, «мертв», а текст – всякий, не только средневековый – «соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников»467. Вряд ли имеет смысл, выражаясь словами того же Барта, стремиться к победе над текстом, расшифровывая первоначальный замысел Лотарио, который сознательно скрыл его: это так же продуктивно, как пытаться окончательно решить вопрос, был ли христианином или язычником ожидавший казни автор «Утешения философией». Сохраним за средневековым текстом вложенную в него амбивалентность.

***

Не только папам и куриальной элите жилось туго. Не только у апостольских порогов рассуждали о бренности бытия и телесных недугах.

Трактат «Бедствие старости и дряхлости» принадлежит перу знаменитого в свое время болонского магистра риторики Бонкомпаньо да Синья (ок. 1165 – ок. 1243), флорентийца по происхождению. Значимость этой фигуры для становления ренессансной культуры в Италии обратно пропорциональна ситуации с критическим изданием его многочисленных сочинений: их совсем мало. В России Бонкомпаньо известен очень немногим, поэтому мне показалось небесполезным познакомить с ним читателя по его небольшому, но по-своему яркому сочинению468. Оно написано между 1235 и 1240 годами, когда автор уже перешел порог старости, о чем сам же откровенно заявляет469. Это значит, что ему было за шестьдесят, возраст почтенный, но не «дряхлость», если пользоваться его собственной терминологией.

Немалую часть своих произведений Бонкомпаньо написал в молодости, когда около 1190 года, после получения начального образования во Флоренции, перебрался в Болонью. Здесь, заняв кафедру грамматики, он одно за другим опубликовал «Пять таблиц приветствий» (V Tabule salutationum), «Колесо Венерино» (Rota Veneris)470, «Трактат о добродетелях» (Tractatus virtutum), «Золотые заметки» (Notule auree), «Пальму» (Palma), «Оливу» (Oliva), «Кедр» (Cedrus), «Мирру» (Mirra), «Краткослов» (Breviloquium) и «Введение» (Ysagoge). К тому же периоду можно отнести, но не слишком надежно, «Корону» (Corona) и «О том, как избегать погрешностей и соблюдать стиль в письме» (De vitiis evitandis et cursibus servandis in dictamine). Все эти произведения посвящены риторике, но связаны с преподавательской деятельностью Бонкомпаньо, о которой он нередко рассказывает, намекая и на свои таланты, и на свой успех у публики. Характерно, что профессор грамматики полностью посвятил себя риторике и лишь в 1291 году эти дисциплины в Болонском университете институционально разделили. К сочинениям Бонкомпаньо следует добавить «Книгу об осаде Анконы» (Liber de obsidione Anconae), посвященную неудачной военной кампании Фридриха Барбароссы в союзе с венецианцами в 1173 году, и «Дружбу» (Amicitia), критический трактат о том, как трудно найти настоящих друзей471.

Ключевым моментом в карьере Бонкомпаньо стало увенчание его в 1215 году в Болонье лавровым венком за главный его труд, не без юмора озаглавленный собственным именем, Boncompagnus, что одновременно ставило знак равенства между названием и автором и звучало примерно как «Добрый спутник» или «Хороший путеводитель»472. Событие это стало важным не только для него самого, но и для всей коммунальной культуры Италии: в 1262 году лавровый венок за «Хронику событий вокруг Тревизской марки» достался его ученику Роландино Падуанскому, в 1315 году – Альбертино Муссато. Следующие годы Бонкомпаньо провел между Венето и Эмилией-Романьей: в Венеции, Падуе, Виченце, Реджо, а вернувшись в 1235 году в Болонью, опубликовал написанную ранее масштабную «Новейшую риторику» (Rethorica novissima).

«Бедствие» посвящено епископу Флоренции Ардинго, и это, конечно, неслучайно. В «Хронике» францисканца Салимбене, писавшего через несколько десятилетий и легко смешивавшего события разных лет, есть одно важное замечание о Бонкомпаньо: на склоне дней тот вроде бы искал благоволения Римской курии, не нашел оного, вернулся во Флоренцию и умер в нищете «в какой-то богадельне»473. По некрологу церкви Святой Репараты мы знаем, что умер он в госпитале Иоанна Евангелиста. Очевидно, что Болонский университет не смог обеспечить ему спокойной старости и он, будучи мирянином, вынужден был – видимо, безуспешно – искать покровительства у Церкви. Это обстоятельство кое-что объясняет в истории нашего небольшого сочинения, потому что все крупные произведения Бонкомпаньо обращались к студентам и к светской городской элите, близкой к элите церковной, но