Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Таким образом, небольшое сочинение Бонкомпаньо по целому ряду признаков представляет собой литературный вызов. О старости писали и думали много, и в Средние века, и в Античности. Амбивалентность в отношении к ней, как и к любому возрасту, не новость. Но специальных трактатов литературная традиция еще не знала499. Зато середина XIII века и следующие десятилетия отмечены всплеском внимания к ней: геронтология, еще не выделившись в отдельную отрасль знания, стала важной частью медицины и, шире, заботы о теле, cura corporis. Бонкомпаньо, во всеоружии собственного опыта преподавателя риторики и писателя, использовал свое дарование, чтобы раскрыть тему, одновременно волновавшую многих его современников и глубоко личную. Если его формальный адресат – флорентийский епископ, духовный пастырь его родного города, то реальный – он сам, Бонкомпаньо. И разговор он ведет с самим собой, пусть и давая послушать читателю, а поэтому его сарказм и ирония – в большой степени и самоирония. В этом я вижу залог успеха в то время и хороший урок нам, читателям XXI века.

Временные трудности с пищеварением

Небольшая, в сотню элегических дистихов поэма «Чрево» написана на латыни, возможно, в первой половине XIII века или немного раньше500. Она пользовалась успехом и дошла в двадцати двух известных на сегодня списках – некоторые из них называют ее «Восстанием членов» и приписывают Овидию. Это отчасти понятно, учитывая авторитетность поэта во всем, что касалось описания тела, красоты и даже анатомии. Приписывали ее также Иоанну Солсберийскому, поскольку реальный автор поэмы, скорее всего, был знаком и с его монументальным «Поликратиком», и с более компактным поэтическим «Энтетиком», написанными в 1150‑х годах501. В середине XIX столетия «Чрево» попросту включали в сочинения этого знаменитого английского гуманиста. На самом деле их общие источники лежат в античной традиции, от эзоповой басни, зафиксировавшей сюжет распри между желудком и ногами, до рассказа Тита Ливия о речи консула Менения Агриппы: в 494 году до н. э. во время первой плебейской сецессии он якобы уговорил плебеев вернуться в Рим, поведав о восстании органов тела против бездельника-желудка и уподобив последнего сенату502.

Подобной телесной или, как ее еще называют, «органологической» метафорике суждено было большое будущее и в политической мысли позднего Средневековья, в особенности после «Поликратика» Иоанна Солсберийского, на которого ссылались позднесредневековые юристы, обычно принимая название трактата за имя автора503. Историю о Менении Агриппе Иоанн слышал при дворе своего земляка, папы Адриана IV. Это не случайно: Римская курия активно вырабатывала собственное «политическое богословие», изыскивая метафорику и авторитетное референтное прошлое как в христианской традиции, так и в римских древностях. Один из учителей Иоанна, Гильом Коншский, развивал ее, комментируя «Тимей»: на вершине государства – сенат, как в голове – мудрость, в сердце – воины с их мужеством, в чреслах – алчные купцы, в ногах – пахари, пастухи и охотники504. Платоновский космогонический миф стал основой для модели общества, в которой все функции распределены по чинам и занятиям. Уже знакомый нам Бернард Сильвестр, тоже платоник, комментируя «Энеиду», сравнивал город Энея с телом и тоже всему находил свое место505.

Помимо античных образцов, большинством изрядно, хотя и не полностью, подзабытых, важное значение для утверждения подобной органологии в христианской мысли имели слова апостола Павла: «Как в одном теле у нас много членов, но не у всех членов одно и то же дело, так и мы, многие, составляем одно тело во Христе, а порознь один для другого члены»506. К ним, среди прочего, восходят и осмысление Церкви как «мистического тела», corpus mysticum, и представления о «мистическом теле государства». Последние зафиксированы в XIII веке, например в «Зерцале учения», созданном под руководством Винцента из Бове, доминиканского энциклопедиста и воспитателя наследников короля Людовика IX Святого (1226–1270)507.

В основе средневековой органологии лежало представление о том, что политика и природа соотносятся друг с другом по принципу подобия, similitudo, то есть тому же, который объединяет Бога и человека. В этой связи «Чрево», безусловно, показательно, несмотря на краткость. Но для того, чтобы поэма заговорила с нами, нужно, во-первых, сказать несколько слов о месте тела в культуре Высокого Средневековья, а во-вторых, о жанре этого литературного памятника.

Телесная метафорика, тело как тема и как мотив, выходит далеко за рамки какого бы то ни было литературного жанра, визуальной иконографии или дискурса. Скорее, следует исходить из того, что она объединяет самые разные пласты культуры, создает новые смыслы, а устойчивые идеи и клише наполняет оригинальными нюансами. Можем ли мы говорить о том, что в истории мысли есть периоды, когда подобная многоплановая рефлексия над телом активизируется? Думаю, да, и конкретно в Средневековье такую активизацию можно наблюдать в XII–XIII веках. Возрождение медицинской мысли способствовало этой рефлексии, но ею же и питалось. Натуралистические тенденции в пластике питали ее, но опять же сами ею вдохновлялись. Многочисленные медицинские тексты, переведенные с арабского и греческого, находили отклик потому, что элиту интересовали не только вопросы, как мы бы сейчас сказали, здравоохранения или гигиены, cura corporis на языке того времени, но и механика, устройство, функционирование человеческого организма. Знание этой механики позволяло переосмыслить и место человека во Вселенной. Следуя постепенно и подспудно меняющимся вкусам, скульпторы на рубеже веков «оживили» фигуры пророков и святых контрапостом, а их лица – улыбкой508. Следуя той же тенденции, описание работы органов тела, их естественное взаимодействие, гармония или, напротив, потеря равновесия, вражда (как причина заболевания) с полным правом вошли в космологию.

В середине XII века это соединение космологии, физиологии, медицины, анатомии характерно не только для сознательных натурфилософов вроде Урсона Салернского или шартрцев, но и для аскетов, которые натурфилософское движение нередко порицали. Таков, например, цистерцианец Гильом из Сен-Тьерри, ближайший соратник Бернарда Клервоского. Он осуждал не только Абеляра, натурфилософией и, следовательно, проблемами тела интересовавшегося мало, но и Гильома Коншского, осмелившегося свою «физику», то есть науку о мире и человеке, применить к сугубо богословским вопросам509. Тем не менее в специальном трактате «О природе души и тела» цистерцианец выступает как раз натурфилософом и описывает функции тела с таким же знанием дела, как его тезка510. Это знание в обоих случаях не стоит преувеличивать – оба не медики и вовсе не Галены своих дней. Но оба интересны нам тем, что своим творчеством свидетельствуют о распространении дискурса тела. Разговор на уровне анатомии и физиологии обрел и новый смысл, и, пожалуй, нового слушателя. Коншский магистр, напомню, оставив Шартр, воспитывал детей герцога Нормандии, в том числе будущего Генриха II. Гильом из Сен-Тьерри – из самых влиятельных богословов своего поколения, его сочинения не потеряли значения и в следующем столетии, пусть и в основном в монашеской среде.

Известно, что государи, церковные и светские, имели больше материальных и других возможностей уделять внимание телу, чем простые смертные. Связь медицины и гигиены с придворной средой очевидна. Это обусловливалось прежде всего практическими нуждами, необходимостью власти каждодневно предъявлять себя подданным, причем желательно бодрствующей и здравомыслящей. Но за этой магической прагматикой власти следовали зачастую и теоретическая рефлексия, и развитие художественной формы в живописи и пластике, и литературная работа. Подробный анализ, к примеру, мимики и пластики персонажей придворной, куртуазной словесности на разных языках, как латыни, так и новых, может показать обогащение «телесного словаря»511. Поэт или прозаик времен Жана де Мена и Данте замечают в движениях тела и лица намного больше, чем их собратья по перу поколения Ансельма Кентерберийского. Дискурс тела принципиально изменился как в сознании мыслящих людей, так и в литературной поэтике: тело стало настоящим выразительным средством.

Учитывая описанный вкратце процесс, как мне кажется, и следует читать интересующую меня поэму. По жанру она относится к так называемым прениям, в рукописях обозначаемым различными терминами: altercatio, conflictus, dialogus,