Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Братья, пора наконец и нам поразмыслить как должно:

Что это за государь, что за иго должны мы терпеть531.

Как еще власть ту назвать, когда здравомыслье в могиле,

Правит всем чрево у нас, а разум молчанье хранит?

Жить мы, однако, должны по уму своему, не по чреву.

90 Добрый муж хочет в князья не живот, а возвышенный ум.

Пища, Павел сказал, для чрева, а чрево – для пищи,

То и другое – одно, и обоих Господь сокрушит532.

Значит, и нам не к лицу служить такому сеньору,

Меркнет достоинство в нас и славы нам в том не стяжать.

Встаньте, воспряньте, прошу, духом мужайтесь для битвы,

Бой будет краток, зато многоценен победы трофей.

Вечную смерть обретет кто отныне чреву послужит,

С нами не место тому, кто царство его признает,

Ждут его беды, вдали от родимого порта утонет

100 Он, и пусть мука ему наказанием будет навек».

Речью такою друзей многословный язык созывает,

Сдвинуть пытается их и учит мужчинами быть.

И вот вдруг всех воля одна скрепляет прочным союзом,

Плотно сжимает и в строй всех их стройный ставит любовь.

Чреву войною грозят, страшною клятвой клянутся,

Что тирании конец, что сломают его кандалы.

Накрепко так решено промеж них: заключив соглашенье,

Чрево смещают они и больше не служат ему.

Праздны рука и нога, язык и прочие члены,

110 Ноги нейдут, молчит язык, и не служит рука.

Первый день этой войны довольно спокойно проходит:

Не атакуют войска, без лишних претензий живот.

Но на второй не унять изнуренное голодом чрево,

Горло урчащее им к миру никак не склонить.

В третий день истощены и теряют последние силы

Члены: повсюду на них смертоносный голод идет533.

Уж цепенеет нога, рука ноет, губы бледнеют,

Сбито дыханье, болит голова, умолкает язык.

В теле смешалось вдруг все, и нет уже больше порядка,

120 Силы оставили, скорбь и болезнь в нем гнездятся теперь.

После стенаний, едва с духом собравшись, промямлил

Что-то такое язык, сам на себя не похож:

«Как же нам быть? Ничего не добились мы, хуже лишь стало,

С каждой минутой слабей голод делает нас.

Чревино бешенство, чай, посылает нам эти напасти,

Гнев его породил нам на погибель беду.

Вижу, что зло велико, но причина его неизвестна,

Что нам вредит – налицо, но зачем – никому не понять.

Братья, пойду я к нему и вместе с вами узнаю,

130 Если захочет сказать, в чем причина беды».

Встав перед чревом, язык: «Зачем, – вопрошает, – несчастья

Нам посылаешь, скажи? Поведай, откуда твой гнев?

Разве задача твоя растерять своих верных сограждан?

Видишь, что кто-то упал, так, может, лучше поднять?

Сам ты согражданам враг, оттого и артачиться стали,

Другом им стань, и они объединятся с тобой.

Полное иль натощак, разве вечно быть хочешь врагом нам?

Вечно ли нам горевать над долей несчастной твоей?

Когда же ты сытый лежишь, голосишь, что болезнь тебя гложет,

140 Нас обрекая с тобой вместе так же страдать.

Верой прошу, пожалей ты себя и над нашими сжалься,

Чтобы нас всех не сгубить, им и себе помоги.

Жалоб твоих в чем предмет или что тебе нужно, поведай,

Не навреди, я прошу, что нам сделать, открыто скажи».

Так свою речь завершил наш язык, тут черед наступает,

Чрево беседой такой ему отвечает тотчас:

«Всю болтовню языка я услышал и снес терпеливо,

Братья, вреда от нее нам немного совсем.

Член незначительный он, но мягкий донельзя, и часто

150 Тянет его то туда, то сюда, иной раз не заткнуть:

Малую искру берет, разжигает великое пламя,

В кузне куется его оружие наших невзгод534.

Наших сограждан теперь всколыхнула великая распря,

Мир он разрушил и вот уже дроты мечет в меня.

Вашим сеньором в его речах предстаю я и недругом сразу,

Но я-то знаю, что вам верой и правдой служу.

Лишь нас из массы вещей природа на службу призвала,

Форму достойную дав, материей должной снабдив,

Тотчас же в теле союз укрепила узами дружбы,

160 Прочные путы свои на нас наложила любовь535.

Это она говорит, чтобы все у нас общее было,

Чтобы никто ничего для себя одного не желал.

Всем она службу дала, меня утвердив в услуженье

Вам, мне назначено быть поваром главным при вас.

Вот и готовлю еду, достаю, как могу, пропитанье,

Ваша лишь жизнь на уме у меня, а себе – ничего.

Если приносите, я беру и стряпаю, блюда

Между вами делю и по столам разношу.

То, что досталось от вас, перевариваю, а что вредно —

170 Прочь гоню, каждому впрок даю что полезным сочту.

Я между тем бедный раб, и делиться мне в общем-то нечем,

Если вы сами ничем не набьете кошелку мою.

Лишнего я не прошу, ничего мне, по сути, не нужно,

Место срединное мне досталось, и меры держусь.

Лишнее только влечет преступления, беды, болезни,

Жор, сластолюбие, грязь, несносные боли в боках.

От недостатка придут образ смерти враждебной,

Дряблая кожа, лицо побледневшее, грусть на челе.

Лишь в середине всегда – здравый ум и здоровое тело,

180 Сила, счастливая жизнь, радостей полный покой.

Пусть бережется богач, не хватить бы сверх меры на пире,

Бедному нужно найти самую малость себе.

Зная теперь, что к чему, соблюдайте, давая мне, меру,

Я же буду следить за расчетом данного мне.

Часто вы будете мне подносить, ведь и голод не тетка,

Тем и живете ведь вы, тем и спасаетесь все.

Ладно, вставайте уже, не заснуть бы вам в праздности вовсе,

Горше позора ведь нет, чем в бездействии так умереть.

Горько идти на тот свет впавшему в оцепененье,

190 Так что воспряньте, уж смерть я чую у самых дверей».

В чревины вникнув слова, члены разом с духом собрались,

Латы надели и в строй возвращаются дружной толпой.

Сразу за дело взялись, стараются, долг выполняют,

Каждый работу свою явно на совесть вершит.

Тех, кому общую жизнь природа уже подарила,

Общих забор череда сделала дружной семьей.

Так-то счастливый конец согласье вражде положило,

Здесь и поэму мою, пожалуй, пора завершить.

Тело государя и тело государства в игре зерцал

В церкви Сан-Франческо-алла-Рокка города Витербо находится не совсем обычная папская гробница: она принадлежит Клименту IV (1265–1268). Этот понтифик правил совсем недолго,