Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

его основные члены и органы, их функции и аллегорическая связь с устройством человеческого общества представлены. Но свод этот не претендует на ученое изложение различных концепций или полемику с авторитетами прошлого и настоящего. Николай ни на кого не ссылается, не заявляет никаких методических и иных предпочтений. В этой связи особенно важно вчитаться в посвящение:

Славному, столь же святому, сколь и заслугами достойному, великому и святостью заслуг и возвышенным образом жизни, наследнику Петра и наместнику Иисуса Христа, Клименту, первосвященнику святой Римской церкви Николай де Санктис, по фамилии и происхождению Капуанец, препоручает апостольской святости изучить, оценить и исправить эту книгу. Пастырь Израиля, внемли; выводящий овец своих Иосиф, новый сосуд избранный, украшающий престол Петра святыми заслугами, а почтенные первины апостольства обновляющий блаженством твоей жизни, ты болезнь корня и пса ублажаешь цветком и плодами, исполняешь службу благородных твоих предшественников, словом и делом подражаешь их жизни и славы их святыми деяниями образчик являешь. Восседая на Херувимах пред Ефремом и Вениамином и Манассией550, яви суд твой об этом небольшом произведении. В нем я в моральном ключе в меру слабого своего таланта описал функции членов человеческого тела: пусть соблаговолит святой взор столь славного отца обратиться к этому тексту, пусть отшлифует его и подвергнет тщательной проверке. Ежели обнаружит ядро истины под кожурой простоты и невежества, ежели найдет что-то безвкусное и горькое, пусть вынесет о том весомое решение. А коли что-то покажется ему ароматным, что-то понравится на вкус, пусть примет как розу среди терний и вдыхает аромат из пиксиды, потому что здравое рассуждение бессмысленно на устах простеца, а кружевные нити красноречия запросто не вытянуть из жалкой сокровищницы сердца простого и несведущего551.

На первый взгляд из этих сплетений словес не выудить ничего, кроме обычных для Средневековья, унаследованных от классиков верноподданнических заверений автора в собственном ничтожестве, столь же обязательных, этикетных, сколь и лукавых. Лукавство состоит в том, что уже посвящение написано таким высокопарным и одновременно плотным, чеканным стилем, который не предполагает вмешательства и хранит текст от порчи под пером потомков. Автор прекрасно понимает, к кому он обращается, понимает, что его детище при необходимости будет использоваться в курии как литературная «руда», источник цитат, более или менее пространных. Он понимает, что, отдавая текст папе, он в большой мере теряет авторское право. Но не право на авторство: его имя названо дважды на одной странице, оно же появится и в заключении. При этом внутри текста мы ни разу больше не встретим ни глагола в первом лице, ни местоимения «я», но лишь безличные описания и такие же безличные наставления. Поскольку о дальнейшей карьере магистра Николая ничего не известно, вряд ли трактат успел сослужить ему серьезную службу.

Посвящения и вводные разъяснения в средневековых трактатах почти всегда обретали такую торжественную форму, даже если писатель обращался к другу, равному или даже нижестоящему. Роджер Бэкон, писавший на почти разговорной латыни, все же заставил себя подобрать выражения в письме к тому же понтифику, Клименту IV. Тот уговорил францисканца нарушить запрет его ордена что-либо публиковать без разрешения начальства и написать для личного пользования папы большое сочинение обо всех науках, включая тайные552. Климент IV не гнушался никакими средствами для решения своих немалых политических проблем. После необходимых реверансов брат Роджер уже в разъяснительном послании переходит на свой обычный, столь характерный для него стиль изложения, местами эмоциональный, демонстрирующий личную ангажированность, но не риторический.

Николай де Санктис не таков. Присмотримся к построению фраз в его посвящении, расставив ударения в ключевых точках:

Claro, tam sancto quam méritis dígno, tanto tam meritorum beatitudine quam víte fastígio, successori Petri et vicario Iesu Christi domino Clementi, sacrosancte Romane ecclesie súmmo pontífici, Nicholaus de Sanctis cognomine et orígine Capuánus, libelli presentis examina, iudicium et correctionem in eo postulans apostólice sanctitátis. Qui regis Israhel, intende, qui deducis tamquam ovem Ioseph, et qui, vas eleccionis alterum, Petri sedem sanctis decóras méritis et illas venerandas apostolatus primicias vite beatitúdine renóvas, qui dampnum radicis et canem flore compensas et pomis et illorum nobilium decessorum offícium profitéris, tam facto quam verbo vitam eorum exémplo testáris et gloriam beatis actibus illústras et ínstruis. Et cum super Cherubim sedeas coram Effraim, Beniamin et Manasse, manifestius iudicaris présens opúsculum. Quod ex officiis membrorum humani corporis iuxta modulum pauperescentis ingenii moráliter téxui sanctis apsectibus respicere placeat tanti patris: lima discuciat, examini districto subiciat. Et quicquid sub simplicitatis aut ignorancie cortice nucleus veritátis invéniat vel insipiditatis aut amaritudinis in erroris invólucro cólligat, decreti statera conspícui córrigat. Et, si quid reperiat ibi quod sapiat vel inveniat quod delectet, tamquam rosam de spina recípiat et odóret, velut aroma de piscide, quoniam verborum sana sententia ex pauperis ingenii vena non proficit, et eloquentie fimbrie de despectis thesauris cordis simplicis et ignari de fácili non procédunt.

Если прочитать этот параграф «с выражением», растягивая ударные слоги, сразу понимаешь, что перед нами сознательное использование так называемого курсуса (cursus): invólucro cólligat, то есть ´– – ´– –, представляет собой cursus tardus, медленный курсус; méritis dígno, ´– – ´–, cursus planus, плавный курсус; de fácili non procédunt ´– – – – ´–, cursus velox, быстрый курсус. В куриальной риторике, как духовной, так и светской, cursus к середине XIII века закрепился в качестве нормы и мерила стилистического совершенства553. Письмоводитель, считавший себя истинным представителем кампанской школы, должен был, во-первых, строго следовать этой норме, во-вторых, смело выстраивать на созвучиях синонимические или антиномические ряды, сочетать несочетаемое для порождения парадоксальных смыслов. Эти ряды, в свою очередь, вплетались в разного рода сложноподчиненные конструкции, периоды. Расстановка в таких периодах современной пунктуации зачастую ставит издателя и переводчика перед субъективным выбором – рукописи помогают слабо. Перевод ритмизованной, строящейся на созвучиях и рифмах прозы тоже многое теряет не только в музыкальности, передаче «звукоряда», но и в отражении скрытых за этим звукорядом смысловых нюансов554. Тем не менее, изучая работу переписчиков, совсем не бездарных, понимаешь, что многие эти обертоны, реконструируемые современной филологией, им тоже были недоступны. Высоколобая куриальная элита в этом плане оказалась в определенном смысле заложницей собственных достижений.

В такой специфической работе мысли и пера cursus служил чем-то вроде тормоза и для писателя, и для читателя. В отличие от тех же трактатов Бэкона, по-видимому, прибывших в курию одновременно с «Моральной риторикой», последнюю невозможно было читать в спешке. Сопротивление текста ощущает не только современный медиевист, знакомый с правилами cursus благодаря открытию их Ноэлем Валуа в конце XIX века555. Это сопротивление чувствовал, принимал и, возможно, ценил и куриальный читатель XIII века, и вообще человек добротной латинской школы. Не всегда подобные тонкости ценили переписчики XIV–XV веков: ошибка в расшифровке сокращения, невинная рокировка существительного с прилагательным вели к потере навязываемого курсусом ритма, а значит, и смысла. Поэтому и для современного издателя текста такого рода внимание к поэтике, к форме выражения у папских и имперских dictatores принципиально важно556.

Выяснив, что стилеобразующий элемент текста Николая де Санктиса – ритмизованная проза, обратимся теперь к содержанию. Перед нами претендующее на полноту описание человеческого тела, его словесный «портрет». Будучи едва ли не первым таким опытом в истории средневековой словесности, «Моральная