Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

сама по себе уже связывала «Моральный сон фараона» с образцовыми письмовниками, summae dictaminis, которые со второй четверти XIII века начали распространяться по Европе, прежде всего из папской курии. Эти письмовники включали в себя как знаменитые, нашумевшие памфлеты, которыми обменивались императоры и папы, так и письма относительно «частные»: похвалы, соболезнования, рассуждения о красотах мест, дурной погоде, упадке нравов.

Знакомя Европу с высотами куриальной латинской риторики, письмовники транслировали ценности, разделявшиеся и риторами-письмоводителями, и их государями, духовными и светскими. Читатель мог найти в них и злобу дня, и отвлеченные материи, и красиво поданные детали жизни людей, чьи имена при копировании стирались за ненадобностью. Средневековье вообще создало к тому времени развитую культуру переписки. Форму послания зачастую принимали самые разные прозаические и поэтические сочинения, даже такие масштабные, как энциклопедии Роджера Бэкона, которые он не просто посвятил, но именно отправил в качестве посланий папе Клименту IV в 1266–1268 годах592.

Иоанн Лиможский пишет как заправский папский письмоводитель. Но из-под его пера выходит все же не послание, а нравоучительный трактат, связанный единым замыслом. Характерно, что его интересуют лишь коровы и колосья, а не вторая часть 41‑й главы, где Иосиф собственно истолковывает сон и обретает великую милость в глазах государя. В этом Иоанн схож с проповедником, который берет одну-две фразы из Писания для разговора на темы, имеющие к фразам иногда довольно посредственное отношение. Зато сама проповедь могла выстраиваться из многочисленных цитат из Писания, намеков, едва уловимых на слух отсылок. Как известно, проповедники середины XIII века, в том числе французские и в том числе очень высокопоставленные, славились этим искусством593.

Едва ли не главный предмет размышлений, сомнений и даже праведного гнева Иосифа – царская curiositas. Она, вместе со всеми морфологическими дериватами, встречается в «Моральном сне фараона» десятки раз. Формально мы имеем право перевести это слово как «любопытство». Мы резонно предположим хорошее знакомство Иоанна с творчеством святого Бернарда Клервоского, поскольку его монастырь располагал всеми сочинениями великого аббата. Среди них выделялся и красотой, и авторитетностью трактат «Ступени смирения и гордыни», где порок «любопытства» возводится не просто во главу всех пороков, но объявляется первопричиной мирового зла, поскольку Люциферу любопытно было узнать, до каких пределов простирается божественное долготерпение594.

Если стиль можно считать системой аргументации, то Иоанн не только идейно, но и стилистически был верным продолжателем цистерцианской морализаторской традиции. Подобно Бернарду, Иоанн обыгрывает связи между словами curiositas, cura (забота), incuria (беззаботность), curia (двор, курия, суд), curiales (придворные). Не менее принципиальное, пусть и менее детальное осуждение праздного любопытства мирян можно найти и у проповедников и философов XIII века, включая францисканца Роджера Бэкона, мыслителя, как минимум любопытства не лишенного. Но дело, конечно, не только в «любопытстве» как таковом.

Объяснение парадокса лежит в переменчивой, склонной к амбивалентности семантике эпохи схоластики и в распространенном в словесности вкусе к глубокой игре со словами. За нездоровой curiositas, охватившей фараона, Иосиф (и скрывающийся за ним автор) видел не столько ненужную или идущую слишком далеко любознательность интеллектуала, приверженность к книгам или к каким-то неправильным эмпирическим знаниям, сколько небрежение теми прямыми обязанностями, которые он, праведный и мудрый ветхозаветный Иосиф, и современники Иоанна возлагали на светскую власть в отличие от власти духовной. Значит, curiositas – не только любопытство, но и вообще все никчемное, лишнее, лень, праздность, которым государь по каким-то причинам оказался подвержен, все те «безделицы придворных», над которыми во второй половине XII века всерьез смеялись моралисты вроде Вальтера Мапа, Иоанна Солсберийского, Петра из Блуа.

Иоанн следует еще одной особенности этикета, распространившегося в латинской литературе XII–XIII веков. Древние государи, более или менее легендарные, вместе с их древними учителями и прочими мудрецами, языческие, иудейские, индийские, персидские, часто давали пищу для сочинений наставительно-развлекательного свойства. Таковы, например, «Книга Сидрака» и «Книга Немврода», популярные среди современников Иоанна Лиможского и шампанских графов595. Экзотическая, стародавняя – и, следовательно, невинная с точки зрения ортодоксии и догматики – история легко находила отклик в душе высокого заказчика или адресата таких сочинений, как оригинальных, так и переведенных. Сам диалог между любознательным властителем и удовлетворяющим его любознательность умником – важнейший механизм в истории знаний того времени, не только строго политических.

Единственное такое сочинение, по популярности превзошедшее «Моральный сон фараона», – это «Тайная тайных», Secretum secretorum, считавшаяся тогда посланием, которое Аристотель отправил своему ученику, царю Александру, занятому завоеванием Востока. В нем планомерно изложены основные принципы государственного правления, кое-какие навыки на границе оккультизма, личная диета, зачаточная физкультура и прикладная физиогномика для подбора персонала. Его оценили и при дворе императора Фридриха II, и в Римской курии596. Аристотель наставляет ученика вполне, если можно так выразиться, по-средневековому: «Королю следует уважать знатоков законов, почитать священников, превозносить ученых, общаться с ними, выдвигать сложные вопросы, расспрашивать честным образом, скромно отвечать, самых ученых и благородных почитать особо, согласно статусу каждого»597. При видимой тривиальности высказывания оно представляло четкую позицию, потому что далеко не все интеллектуалы и проповедники в те годы считали занятия наукой достойным делом государя, от которого ждали, напомню, мира и правосудия, а не мудрствования на тему устройства вселенной. Сознательный клир считал образование и науку, litterae в целом своей прерогативой и хранил их так же ревниво, как сегодня – соответствующие министерства. В этом плане показателен и «Поликратик» Иоанна Солсберийского: «необразованный король подобен коронованному ослу», но он должен следовать «советам образованных», то есть клира598.

Роджер Бэкон, влиятельный в 1250–1260‑х годах францисканский интеллектуал, пришел от «Тайной тайных» в восторг. Ею вдохновлен и его собственный великий дидактический проект, все его основные энциклопедические сочинения, написанные в тайне, в обход правил ордена, по личному заказу понтифика. Возможно даже, что он, разделяя эсхатологические страхи своего времени, поверил, что Климент IV – «ангельский папа», который спасет рушащийся у всех на глазах христианский мир599. Историки науки и философии, говоря о значимости натурфилософских догадок и открытий, содержащихся в «Большом сочинении» и в «Третьем сочинении», забывают о том, что в замысле автора вся его основанная на опыте и древних «наука о природе», scientia naturalis, служила обновлению этики, philosophia moralis, и, следовательно, политики, основ правления.

«Моральный сон фараона» девять первых писем посвящает захватывающей истории, снабжая ее деталями и нюансами. Для того чтобы праведный Иосиф раскрыл наконец всем глаза на жизнь, чтобы восторжествовала истина, фабуле потребовались метания и сомнения египтян. В середине трактата сидящий в темнице иудей (постригшись и приодевшись по случаю) выходит победителем, становится не просто советником, но и всевластным министром. Отныне он не только говорит, но и действует, властвует. Выше его – только сам государь, о чем он же и заявляет: «Сотрясаются в твоем присутствии столпы египетские. Мы утверждаем – кто противится? Мы желаем – какой же возраст, какое звание, какой пол не захочет подчиниться тебе во всем, если ты подчиняешься только мне? Воистину, вдохновленные твоим толкованием и советом твоим вооруженные, мы искореним бесконечные наши безделицы и безделию нашему положим предел»600.

В следующем, XVII письме местная знать, названная собирательно «льстецами», берет реванш и пеняет новобранцу Иосифу, рассказывая, как на самом деле живется при дворе, отстаивает свое право влиять на государя и участвовать в правлении. Среди прочего льстецы утверждают, что фараона одолела любовь к мудрости и они, естественно, поддержали его в этом философическом настрое, спрятав государя в укромном месте, чтобы тот спокойно изучал писания и задавался новыми вопросами, глядя в небеса и проникая молитвами в заоблачные выси, вместо того чтобы мараться