Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Увидев в этом выступлении сплошное лицемерие обманщиков, Иосиф тут же разражается филиппикой (письмо XVIII). В ней среди прочего возникает такой мотив: «Вы что, не знаете, что все мы одно тело, что каждый другому член, но у всех членов разные функции? Глазам положено смотреть, рукам – трудиться, рука не завидует зрению, а глаз – труду руки. А вы отвадили светского государя, мощную и благородную руку государеву, от дела и уговорили ее соперничать со зрением, порученным глазам»601.

Налицо, пусть лишь краткой отсылкой, и прикладная социологическая органология, основанная на Первом послании Павла к Коринфянам, и дорогая монашеской традиции тема Марфы и Марии, о соотношении созерцательной и деятельной жизни. Крупнейшие мыслители середины XIII века по-прежнему признавали верховенство Марии, но не без доводов в пользу Марфы602.

Значит ли это, что цистерцианец облек в фигуры высокой риторики элементарное интеллектуальное ретроградство? Значит ли, что ему, насельнику Клерво, но близкому к трону, важно подчеркнуть разделение властей: власти духовной, стоящей на знании, и власти мирской, физической, стоящей на кардинальных добродетелях – силе, справедливости, умеренности и мудрости, но все же не интеллектуальной?603 Как тогда быть с распространявшимся идеалом философа на троне?604 С XII века встретить светского государя, хорошо владеющего латынью, было не так уж трудно. Как нетрудно было услышать голоса, воспевавшие тягу государя к знаниям. Уже короля Англии и герцога Нормандии Генриха I (1100–1135) прозвали непереводимым на русский Beauclerc («прекрасный клирик»), указывая на его образованность605.

Очевидно, что за Иосифа говорит автор, претендующий на роль воспитателя королей. Руководит ли им желание отвадить коронованного адресата от всякой науки вообще, встречающееся среди богословов и проповедников XII–XIII веков? Многие отстаивали исключительное право клирика на мудрость и, следовательно, на руководство делами и мыслями всякого мирянина, тем более государя. Государю, писали они, как крестьянину, с трапезы мудрости достанется пресный хлеб, если не солома606. Королевское семейство могло воспринять это послание как минимум через созданную специально для них «Морализованную Библию». Комментируя фразу Исайи «лев, как вол, будет есть солому», она утверждает: «Это значит, что светские государи и простецы, имеющие доступ к историям, не понимают внутренний смысл и суть»607. Тем не менее, выставляя невежей адресата, легко было перегнуть палку, ведь бесполезно мудрствовать перед тем, кто тебя все равно не поймет. Обращаясь к высокому покровителю с очередным наставлением, зерцалом, автор подавал «заявку на грант», то есть ждал государевой милости себе, обители или ордену. Иоанну тоже важно подчеркнуть, что наука полезна и необходима в нужных руках. Созерцание и богословствование – клиру; светской власти – действие, осмотрительное, с опорой на правильных советников. Таков смысл филиппики. В принципе – банальный, но поданный со вкусом.

Почему Иоанну приглянулся именно Иосиф, а не, скажем, пророк Даниил с Навуходоносором? Почему не Давид? Не Соломон? Выбор мог быть и случайным – или почти случайным. Жизнь праведного Иосифа, конечно, была хорошо известна. С первых веков христианства она периодически становилась предметом христологической экзегезы, в том числе визуальной. Есть один малоизвестный литературный памятник, который близко стоит и к «Моральному сну фараона», и к Шампани. Во время седьмого крестового похода, осенью и зимой 1250/51 года, в Акре, молодой и благочестивый Жуанвиль, близкий подданный короля Людовика IX и сенешаль Шампани, написал на старофранцузском небольшой комментарий на апостольский Символ веры в утешение крестоносцам, прошедшим вместе с ним и с королем через сарацинский плен608. Он назвал его li romans as ymages des poinz de nostre foi, буквально «иллюстрированный роман об основах нашей веры». В этом простом по стилю, но вполне благочестивом утешительном сочинении Иосиф встречается не раз, причем как в тексте, так и в сопровождавших его миниатюрах: в перипетиях ветхозаветного праведника крестоносец вслед за библейской экзегезой резонно видел прообраз страданий Христа и своих собственных испытаний.

Тибо IV не участвовал в первом из двух походов своего сюзерена. Тибо V участвовал во втором и умер на пути на родину, в сицилийском Трапани, через два месяца после короля, осенью 1270 года. Трудно представить себе, что между «Моральным сном фараона» и созданным сенешалем Шампани оригинальным сочинением нет никакой связи. Легко предположить, что Жуанвиль мог заинтересоваться появившейся при шампанском дворе литературной новинкой, поданной цистерцианцем. Действие романа Иоанна Лиможского происходит в Египте, крестоносцам хорошо – в основном печально – знакомом. Не вызывает сомнений, что Жуанвиль и его круг после крестового похода по-новому переживали описанные в Библии события, испытания же главных героев – в особенности.

В одной из пяти рукописей «Моральной риторики» Николая де Санктиса посреди текста оказалось интерполированным начало «Морального сна фараона», причем той же рукой, что весь текст609. Это значит, что в Англии начала XIV века, возможно, в придворных кругах, оба сочинения воспринимались как близкие по жанру и смыслу, одинаково полезные духовному и светскому читателю. Тибо V наверняка хорошо знал шампанского клирика Жака Панталеона, с 1251 года епископа Вердена, с 1255 – патриарха Иерусалимского, а с 1261 по 1265 год – папы римского под именем Урбана IV. С родным городом понтифик поддерживал активные связи, мечтал о крестовых походах не меньше, чем часть французской знати во главе с королем. В этом своем энтузиазме он пошел даже дальше, чем его предшественники на кафедре Святого Петра, и объявил полноценным крестовым походом войну против сицилийского короля Манфреда, наследника Фридриха II Гогенштауфена, объявленного, естественно, врагом рода человеческого. И уж точно Урбан IV знал о многочисленных этико-политических сочинениях, которые писались между Шампанью и Парижем610.

Моя гипотеза состоит в том, что патриарх Иерусалимский, оказавшись волею конклава (но не будучи перед тем кардиналом) на вершине церковной иерархии, нуждался в разного рода руководствах как для себя, так и для обновленной и сильно расширенной им кардинальской коллегии. Среди пособий могло найтись место и «Моральному сну фараона», написанному в привычном для курии стиле. Адресат (или заказчик?) «Моральной риторики» – его креатура, тоже француз Ги Фукуа (или Фулькуа), избранный вслед за Урбаном IV и взявший себе имя Климент IV. «Моральная риторика», написанная литературно одаренным капелланом (каковым некогда числился и Панталеон), вполне могла восприниматься как «ответ» курии на «вызов» коллеги по перу, талантливого монаха Клерво. Одновременно в литературное состязание с французским севером вступал итальянский юг: в истории риторики XII–XIII веков это длившееся несколько поколений соревнование много значило611.

Вполне возможно, что на интерес Римской курии Иоанн даже рассчитывал. Во всяком случае, он разделял главную политическую «ценность», которая детально разрабатывалась папством начиная с Григорианской реформы, с середины XI века. В письме XI Иосиф разъясняет жаждущему наставлений фараону суть правильной царской власти. Все четыре кардинальные добродетели владыка должен ежедневно выражать, распределив свои дела по «семи подсвечникам семичастной заботы». И первый из этих «подсвечников» формулируется таким образом: «Знать то, что в вышних, чтобы верно служить Тому, от кого государь, как он знает, получил не свободу, а рабство, не могущество, а служение, не полноту власти, но частичное попечение»612. Ясно, что речь о Царе небесном – и о нем государю следует помышлять в первую очередь. Но важно и то, что «полнота власти» и «частичное попечение», на латыни plenitudo potestatis и pars sollicitudinis, звучали тогда, во времена великих канонистов, как важнейшая дихотомия, объяснявшая верховенство папской власти. Полнотой власти обладает понтифик, частичной властью – все остальные.

Акценты могли расставляться по-разному и внутри курии, где никто не сомневался в том, что надмирная, сверхчеловеческая власть понтифика нуждается в опоре на кардинальскую коллегию613. Поэтому она и описывалась как «тело Церкви»