Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

идей, так и для создания у читателя определенного эмоционального настроя. Именно настроение, вызванное литературными средствами, готовило получателя письма к интроспекции, самоанализу. Проза, подчиняясь ритму, брала на себя часть функций поэзии. Наше послание – не исключение.

Для сравнения прислушаемся к чеканному ритму первых фраз еще одного мастерски написанного утешения того времени:

Прекрасно правя многими, ты все же никем не управляешь так хорошо, как самим собой, ведь слава власти – в примере, а не в мече. В первом – кроткое учение, бескровно бичующее нечестие, второй чаще ведом ненавистью, чем здравым суждением, гневом, а не законом. Вам известно, что королю подобает прежде быть государем над собой, затем уже – над народом, известно, что вряд ли он победит врага, если прежде не совладает с собой. Потому-то и в беде твой дух бодрствует, радостный и спокойный лик выражает его величие. Лик – зеркало души: лучше слов он показывает, насколько внутренне свободен человек626.

Так Хильдеберт Лаварденский, епископ Ле-Мана, начинает длинное соболезнование королю Англии Генриху I: в 1120 году тот потерял в крушении «Белого корабля» сына, принца Уильяма Эделина. Гибель наследника престола повергла в ужас и государя, и подданных, резонно ожидавших в будущем анархии. Вряд ли стоит судить подобную риторику мерой нашего времени. Читатели и слушатели таких «утешений» могли оценить по достоинству продуманное переплетение, казалось бы, тривиальных, образцовых качеств в человеке, когда он проходит через страшное испытание смертью близкого.

Письмо Петра Достопочтенного к Элоизе хорошо известно в уже необозримой историографии «Абеляра и Элоизы», поскольку заканчивается одним из самых изящных в своей интимности рассказов об их отношениях. Неслучайно в XIII веке письмо было переведено на старофранцузский и включено – возможно, самим Жаном де Меном – в одну рукопись со знаменитой перепиской627. Споры о подлинности этой переписки не утихают с рождения медиевистики по сей день628. Конечно, ситуация Абеляра и Элоизы, монахов и супругов, уникальна, и просвещенный аббат это знает и не скрывает. При этом мы не узнаем, читал ли он вообще их переписку.

Эта интимность не может не подкупать: мы не погрешим против историзма, если позволим себе проникнуться вполне искренними чувствами, пусть и выраженными средствами риторики, отсылками к не столь родным для нас классикам и ритмизованной прозой, не легко передаваемой в русском переводе. Однако верно и то, что он говорит ни больше, ни меньше того, что подобает сказать в рамках литературного этикета. Такова, возможно, вся средневековая традиция христианского утешения629. Уход из жизни близкого человека, его «блаженное успение» соединяет любовь, родство, дружбу в таинственное ожидание будущего воссоединения в Боге, но не абстрактное, а, напротив, глубоко личное, молитвенное. Слова Петра Достопочтенного могут быть отголоском молитвы, которую Абеляр просил Элоизу читать постоянно:

Ты соединил нас, Господи, и разлучил, когда Тебе угодно было и как Тебе угодно. Теперь же милостиво доверши, Господи, то, что по милосердию Твоему Ты задумал: однажды разлученных с Тобой в мире сем соедини с Собой навечно в небесах, упование наше, достояние наше, ожидание наше, утешение наше, Господи, благословенный во веки. Аминь630.

Читателю, знакомому с «Историей моих бедствий», нетрудно услышать трагические ноты в такой специфической молитве, «словно бы какая-то часть жизни оказалась погребена»631. Но нельзя забывать, что сам Абеляр настоял на посвящении женской обители, отданной в управление Элоизе, именно Духу Утешителю, хотя это посвящение прижилось не сразу. Активная и созерцательная жизнь в монастыре, согласно разработанным самим основателем правилам, должна была, по его мысли, превратить минутные горести в вечную радость, земную обитель – в преддверие рая, а грешную «Еву» – в праведную «Марию». Насколько добровольно и послушно Элоиза пошла по этой стезе – тоже предмет давних, довольно интересных, но вряд ли разрешимых споров632. В любом случае в молитве Абеляра – не конец жизни, но начало новой. Возможно, эту в целом совсем не новую в истории монашества мысль и развивает в своем послании Петр Достопочтенный, несомненно хорошо знакомый и с творчеством «неуемного носорога», и с последними мыслями умолкшего на склоне дней «философа Христа».

Петр Достопочтенный. Аббатисе Элоизе

Почтенной, во Христе возлюбленной сестре, аббатисе Элоизе брат Петр, смиренный аббат Клюни, желает спасения, обещанного Богом всем любящим Его.

Получив от тебя, возлюбленная моя, письмо, которое ты послала с моим сыном Теобальдом, я обрадовался и, помышляя о пославшей, принял его дружески. Хотел в ответ сразу изложить то, что было у меня на сердце, но не смог: помешали назойливые дела управления, обременяющие меня едва ли не постоянно. Но как только выдался день, свободный от забот, я взялся за задуманное ранее. Я решил, что следует, по крайней мере словами, как можно скорее воздать тебе за любовь ко мне, очевидную и по прежним письмам633, и по дарам, и рассказать, какая великая христианская любовь к тебе умещается в моем сердце.

На самом деле тебя, как я помню, любящую меня давно, и я полюбил не сегодня: подростком, еще не перешагнув порога молодости, я услышал о славе твоего имени – не в делах веры, но в славных и достохвальных ученых занятиях. Рассказывали, что одна женщина, еще не обремененная заботами века сего, все силы отдает изучению словесности, – и это большая редкость! – взыскует мирской мудрости и не могут оторвать ее от полезного познания искусств услады, безделицы и развлечения нашей жизни. В те дни, когда весь мир позорно забыл о науках, когда и пригоршни мудрости не набрать даже в мужских душах, не говоря уже о женщинах, из общества которых она изгнана с позором, явив всем свое радение, ты превзошла не только всех жен, но и мужей. Вскоре, по слову Апостола, Он благоволил к тебе, избрал тебя от утробы матери твоей и призвал благодатью Своей634: став настоящим философом среди жен, ты сменила изучение наук на нечто много лучшее, избрала вместо логики Евангелие, вместо физики – Апостола, вместо Платона – Христа, вместо Академии – монастырь. Сняв с пораженных врагов доспехи и пройдя путем пустыни, из египетских сокровищ ты воздвигла в сердце своем драгоценную скинию Богу635. Когда утонул Фараон, вместе с Мариам ты воспела песнь хваления, как та некогда несла в руках кимвал смирения, ты, ученая тимпанистка, донесла до божественного слуха новую мелодию.

С самого начала ты уже попрала и поныне с помощью божьей попираешь вечно донимающего женщин древнего змия, наступив ему на главу636, изгнав его так далеко, что он не посмеет зашипеть на тебя. Ты выставляешь и будешь впредь выставлять на позорище горделивого князя мира сего. Того, кто по словам Бога к Иову зовется царем над всеми сынами гордости637, ты вместе с живущими с тобой рабами божьими связала638 и заставила стонать. Воистину чудо, невиданный подвиг, когда заносчивого гордеца, которого, по словам пророка, кедры в саду Божием не затемняли, ели не достигали вершины ветвей его639, побеждает слабый пол, могущественного архангела превозмогает слабосильная женщина! Творцу в этом поединке великая слава, лукавому же – бесчестие крайнее. Битва эта ему оскорбление: он не просто безумен, но смешон в своем взыскании равенства с высшей властью, если не выдержал и легкой схватки со слабой женщиной. На главу всякой победительницы его в награду за победу Царь небесный возложит украшенный драгоценными камнями венец, чтобы в меру истязания плоти в бою возросла слава ее в вечности.

Все это, дражайшая во Христе сестра, я говорю не