Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Закон былой всех стужею

рабов своих во страх вогнал,

а во Христе нас милость-мать

сынами Бога сделала.

Там ужасом и бедствием

Весь мир в несчастье полнится,

Здесь лечит дух-Утéшитель

Противному противится673.

Именно в таком музыкально-поэтическом, литургическом и паралитургическом сопоставлении и противопоставлении двух Заветов, эры Закона и эры Благодати, Элоиза и Абеляр могли находить каждодневное утешение. Философ, сам встав на путь монашества, написал для монахини Элоизы и ее подопечных в общей сложности около 70 тысяч слов. Литературные достоинства этой немалой работы всерьез оценены относительно недавно674. Монахи нередко писали в XII веке для монахинь, иногда родственниц, иногда просто знакомых, иногда для затворниц, особенно нуждавшихся в таких текстах, чтобы не впасть в уныние, очень распространенный в монастырях порок. Для них же писались настоящие «зерцала»675. О двух таких сочинениях мы поговорим чуть позже.

Давно не секрет, что в «религиозной реформации» XII века женская духовность очень высоко ценилась мужчинами676. Однако никто в XII веке не написал столько духовных текстов для женщин, поэтому Бернард Клервоский, развязав очередной процесс против «неуемного единорога» в 1141 году, вряд ли был прав, обвиняя его в том, что от монаха у него лишь имя и одежда677. Но важно и то, что Абеляр, писатель и поэт, продолжал диалог с Элоизой не только, чтобы наставить или поучить, но и для самоанализа, и чтобы спровоцировать на совместную работу мысли. Просто природа этих текстов такова, что между строк интеллектуальная и эмоциональная провокация считывается с трудом. И тем более трудно передать ее в переводе.

Кто-то собрал воедино и редактировал эти сочинения, созданные для Параклета, и их форма в рукописях устойчивее, чем, например, у Абеляровых же обеих «Теологий», «Диалога философа, иудея и христианина» и «Да и нет». Кто-то сформировал и коллекцию писем. И очень может быть, что это была именно Элоиза. Параклет, признанный папством в 1131 году, обрастал приоратами в долине Сены, от Санса до Санлиса, то есть превращался в небольшой монашеский орден. Серьезный том «учредительных документов» в виде духовных текстов был ему необходим. Еще несколько десятилетий назад, изучив рукописи, Жак Монфрен предположил, что ответственная аббатиса включила часть своей переписки с мужем вместе с «Историей моих бедствий» в такой свод, возможно, после смерти Абеляра. Его идею, высказанную очень осторожно, уже тогда многие подхватили: в переписке и уставе Параклета стали видеть единый литературный комплекс, причем комплекс, закрепленный институционально678.

При всей их видимой экстравагантности, доходящей до эротической откровенности, письма служили неоспоримым свидетельством. История, как известно, нашумела, а Параклет возник одновременно во искупление грехов и как «утешение» для Элоизы, откуда и специфическое посвящение Святому Духу Утешителю, Параклету. Абеляр был очень знаменитым скандалистом, который в конце жизни то ли раскаялся, то ли вынужден был раскаяться и в лучший мир ушел все же не «носорогом», как мы только что узнали, а «истинным философом Христа». Поэтому, парадоксальным образом, откровенно рассказанная в личных письмах история грешной любви служила уже совсем не личным интересам новой обители и ее насельниц. Интересам как духовным, так и, подчеркну, материальным.

Есть еще одно формальное основание для всей этой активной переписки и отчасти всей интеллектуальной работы, эту переписку сопровождавшей, – монашеская дружба. Именно она могла объединять как двух монахов, так и монаха и монахиню. Она давала право и повод писать друг другу, говорить от первого лица, о себе для блага ближнего, прежде всего адресата. Она же отчасти диктовала соответствующий литературный этикет: темы и стиль переписки. Она, наконец, становилась поводом объединять письма в коллекцию, которая превращалась в самостоятельный литературный памятник, предназначенный для публикации, иногда прижизненной, иногда посмертной. Крупнейшие мыслители XI–XII веков были известны не только трактатами и проповедями, а как раз такими эпистолярными собраниями: святой Фульберт Шартрский, святой Петр Дамиани, святой Ансельм Кентерберийский, Хильдеберт Лаварденский, святой Бернард Клервоский, Петр Достопочтенный, Иоанн Солсберийский, Петр Целлийский679.

Многие писали каждое конкретное письмо, представляя себе, что оно войдет в коллекцию. Это, безусловно, влияло на форму и содержание. Во-первых, обращались не только к адресату, но «к читателям» вообще или к группе, к «целевой аудитории». Во-вторых, содержание конкретного письма соотносили с тем, что уже написано, с концепцией коллекции, оно само собой превращалось в «главу». Но бывало и обратное: самые красивые и личные по характеру письма Бернарда Клервоского, едва ли не лучшего стилиста первой половины XII века, в коллекцию не попали680. Маловероятно, что святой Ансельм Кентерберийский сам работал над своим собранием писем – этим замечательным и масштабным памятником словесности второй половины XI века681. Совершенно не факт, что людям такого типа и того времени хотелось увековечивать себя в такой форме, но это не мешало им тратить время и силы на переписывание и шлифовку послания уже после его отправки.

Обстоятельства возникновения того или иного эпистолярного собрания, превращавшие замкнутые в себе послания в новое произведение, «макротекст», чаще всего остаются для нас такими же темными, как в случае Абеляра и Элоизы. Мы должны понимать, что некий «составитель» поколения учеников Бернарда руководствовался совсем не теми принципами, которые руководят медиевистами наших дней. Его волновало изящество, дидактичность, авторитетность автора, «подлинность». Каждый все эти важнейшие для средневековой словесности категории понимал по-своему682. Однако именно в первой половине XII века в создании коллекций писем делаются эксперименты и открытия, которые во второй половине столетия уже превратились в шаблон683.

Дружеские «сети» выстраивались перепиской и заменяли монахам в монастырском затворе обычные в миру связи. Эти сети, помимо обычной функции коммуникации между индивидами и общинами, иногда перерастали и в очаги культуры и словесности, в то, что Брайан Сток удачно назвал textual comunities, группы, объединенные общими текстами684. Из этих текстов складывался и общий стиль мышления. Идеалы дружбы искали не только в Библии, но и в «Нравственных письмах к Луцилию» Сенеки и в особенности у Цицерона. Постоянно цитировали его определения: «Дружба не что иное, как согласие во всех делах божеских и человеческих в сочетании с благожелательностью и привязанностью», «настоящая дружба вечна»685.

Идеалы дружбы оказались неразрывно связаны с самоанализом, они предполагали внимание к внешней и внутренней жизни друга или подруги, а собственные духовные или жизненные мытарства давали повод взяться за перо. Конечно, об этом знали и раньше, при Каролингах и Оттонах: важные собрания писем, как дружеских, так и официальных, дошли от Алкуина (вторая половина VIII – начало IX века), Эйнхарда, Лупа Ферьерского (IX век) и Герберта Орильякского (последняя четверть X – начало XI века)686. Но XII век вывел эту литературную ситуацию на новый уровень.

В монашеской дружбе один оказывался как бы «хранителем души» другого, отвечал за нее перед небесами не меньше, чем за свою. Парадоксальным образом цистерцианцы, закрывавшиеся от мира на семь замков, очень много сделали для развития как раз такого рода философствующей дружбы, выводившей к высотам самоанализа, богословствования, этики, герменевтики. К сожалению, не сохранилось существовавшее в XII веке собрание писем святого Элреда из Риво: в юности он, возможно, имел гомосексуальные отношения, а став цистерцианцем, в 1150–1165 годах написал целый трактат о духовной дружбе. Для него дружба ни много ни мало пребывание в Боге, если не сам Бог687.

Точно так же, глубоко лично, к дружбе относилась и Элоиза, понимавшая ее, как и любовь, видимо, иначе, чем Абеляр688. Это нужно учитывать, когда мы трактуем ее знаменитое высказывание в первом послании,