Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

что она предпочитает называться ему не женой, как бы свято ни было это слово, а подругой, amica, и даже любовницей689. Это послание использует ритмическую прозу, трудно передаваемую в русском переводе. Другое известное заявление Элоизы, что она скорее предпочитает быть Абеляровой блудницей, meretrix, чем цезаревой императрицей, imperatrix, как раз представляет собой образец такого риторического акцента, основанного на игре слов, но не ради красного словца. Он подкреплен, конечно, и литературными реминисценциями:

Стыдно женой меня звать – зови радушной хозяйкой:

Быть кем угодно могу, лишь бы твоею мне быть690.

Вряд ли стоит думать, что ориентация на «Героид» означала, что Элоиза считала себя брошенной возлюбленной, потому что подражание всем сочинениям Овидия в первой половине XII века уже стало распространенной школьной нормой. То был, мне кажется, лишь один из мотивов691. Но аргумент Элоизы о бескорыстности настоящей любви звучал и как вызов, и как упрек, и как реакция на картину их отношений, представленную Абеляром в «Истории моих бедствий». В любом случае для них обоих, как и для их друзей и противников, границы между дружбой, любовью и сексом пролегали не там, где они пролегают сегодня, в том числе в плане выражения этих отношений в литературной форме692.

Письмо другу или подруге в XII веке – это диалог не только с ним или с ней, но и с самим собой, не только увещевание, восхваление или критика другого, но и самоанализ, исповедь, самобичевание, покаяние, молитва. Порицая «праздное любопытство», «мирское мудрствование» и вообще «философов», Бернард Клервоский десятилетиями фактически следовал греческому принципу «познай самого себя». Даже если буквально так, Nosce te ipsum, свою «Этику» назвал не он, а Абеляр, по сути дела Бернард оказывался в не меньшей степени гуманистом – во всяком случае, если самопознание считать делом гуманистическим693. Забыть себя, отказаться от собственной воли для Бернарда значило максимально глубоко – и максимально беспощадно – погрузиться в глубины своей души. Об этом очень четко говорится уже в его раннем трактате «Ступени смирения и гордыни» 1120‑х годов694.

Этот же опыт, личный, но и монастырский, «киновийный», он применял и в общении с другими: тому пример – первое послание в его коллекции писем, одной из самых крупных и авторитетных в XII веке695. Чтобы убедить горячо любимого племянника вернуться из удобного и изнеженного, как он уверяет, Клюни в суровый Сито, аббат провел настоящее психологическое расследование, ища причины проступка не только в душе юноши, но и в себе самом, неудачливом, слишком строгом наставнике. Это расследование он направил строптивому юноше, суля прощение и покой, но одновременно каясь и прося прощения. Совершенно очевидно, что такое послание изначально предназначалось вовсе не одному племяннику и, может быть, даже не только Клюнийской конгрегации. Письмо – событие.

Этому литературному этикету подчиняются и письма Элоизы и Абеляра696. Даже если они рассказывают о чувствах корреспондентов друг к другу намного больше, чем мы обычно можем расслышать в многословных излияниях XII века, взяться за перо обоих побудила совсем не уверенность в своем «огромном интеллектуальном превосходстве», не «интеллектуальное честолюбие», диагностированное в свое время Л. М. Баткиным у Абеляра и Петрарки697. «История моих бедствий» формально, судя по первым строкам, – пространное утешительное послание другу, которого нет рядом и которому тоже плохо, но не так плохо, как автору698. Она – первое письмо в череде остальных, самое пространное и, конечно, сильно отличающееся по структуре и замыслу.

За «Историей моих бедствий» следуют письма, свидетельствующие о том, что переписка была активной699. Но если первые мы можем резонно считать любовными, то с пятым начинается «практическая» часть. Два представляют собой краткое изложение истории женской аскезы, одно содержит устав, набор правил и рекомендации, адаптацию для конкретных женщин, включая бывшую возлюбленную, Устава святого Бенедикта, созданного в VI веке для мужских монастырей. Но именно вместе, как единое целое, эти письма нужно читать в том числе как последовательное изложение принципов духовной жизни для женщин, взыскующих неба700. Для своего времени это настоящий гимн женщине, самое что ни на есть прочное утверждение ее достоинства. И Элоиза прекрасно это понимала. При невозможности совместной жизни и личного философского диалога они в 1130‑х годах принялись вместе выстраивать жизнь Параклета. Очевидно, что в какой-то мере они воплотили в этом и несостоявшуюся семью, а в вопросах аскезы, прикладной христианской морали – вопросы философской этики.

В ренессансе XII века напряженная работа по изучению природы греха, покаяние, аскеза, планомерное комментирование бенедиктинского устава (текста совсем не простого, в том числе в литературном плане), разработка и переработка правил монастырской жизни – все эти на первый взгляд чисто религиозные практики имели прямое воздействие на мировоззрение в целом, вели к пробуждению сознания и, если угодно, росту сознательности, conscientia, чувства личной ответственности701. Эти процессы, видимые во множестве текстов того времени, отразились и в каждом письме Абеляра и Элоизы. Принципиально, наконец, и то, что в самой ранней из дошедших рукописей все послания предваряют «Устав» Параклета.

Историку философии нетрудно обойти стороной проповеди, гимны, плачи – и идти сразу к этике, логике, богословию Абеляра. Это лишь отчасти оправданно, потому что в поэтико-музыкальных по форме и богослужебных по функции текстах его мысли и его самого ничуть не меньше, чем в трактатах. Но, как и в случае с перепиской, в них звучит, словно за кадром, голос Элоизы, наставляющий Абеляра, провоцирующий его мысль и его самоанализ. Поэтому его тексты одновременно и ее тексты, и это лишь на первый взгляд парадокс: и Этьен Жильсон, и Петер фон Моос, и Констант Мьюз привели достаточно тому доказательств. Более того, в иных случаях рукописная традиция не позволяет с уверенностью приписать авторство Абеляру или Элоизе. Такова, например, удивительная секвенция в честь Марии Магдалины, культу которой Элоиза по понятным причинам уделяла особое внимание:

Темною ночкою всюду я бегаю,

Так беспокойно мне, где он – не ведаю.

Но вот и стражники, уж постараюсь я,

Чтоб не увидели, Муж мой, найду тебя.

Уж вижу я столь желанного,

Уж мой навек ненаглядный мой,

Уж я смеюсь о проплаканном,

То счастье мне долгожданное.

Смех – с утра, а ночью – слезы,

Утром – смех, рыдала ночью702.

Казалось бы, перед нами не более чем песнопение, пусть и пропитанное любовной лексикой и образностью Песни песней. Однако введение его в обиход, особенное поминание великой грешницы, ставшей великой святой, многое значило для Параклета и для Элоизы лично: один из приоратов ордена был посвящен именно Магдалине. Культ мощей Магдалины в бургундской обители Везле в ее годы достиг апогея, богатая базилика стала важнейшим этапом на паломническом пути в Сантьяго-де-Компостела. Точно так же Элоиза почитала и святую Марию Египетскую (†522), воспетую в стихах Хильдебертом Лаварденским в начале XII века703. Именно ее образ многое объясняет во втором послании Элоизы Абеляру. Европа XII века вообще как-то особенно относилась к святым грешникам и святым грешницам, покровителям и покровительницам кающихся, из которых Магдалина и Мария была самыми знаменитыми704. Но важны не эти детали сами по себе, а то, что литургическая практика, обычная рутина монастырской жизни насельниц Параклета и его приоратов складывалась из совсем не молчаливого, а, напротив, красноречивого и продуктивного диалога Абеляра и Элоизы, диалога, уникального не только для своего времени.

***

Поговорив о знаменитостях, напоследок обратим внимание на два почти забытых латинских сочинения, принадлежащих двум