Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

тогда текст пятой главы Евангелия от Матфея. Здесь нет деления на главы, каких-либо личных обстоятельств, разъяснений. Естественно, есть отсылки и к другим евангельским местам, образам, идеям. Это, пожалуй, в чистейшем виде средневековое духовное «разжевывание», ruminatio, самих основ христианской веры – заповедей блаженства. То есть это разговор о счастье, который монах ведет с монахиней. И в качестве основы он берет общий текст. Они (чьи личные отношения нам неизвестны) члены одного «содружества текста», какие мы встречали уже не раз на нашем пути.

Формально Годвин, регулярный каноник (мирянин, живущий по близкому к монашеству уставу), обращается к затворнице. Реально он, безусловно, пишет для более широкой аудитории, размышляющей над важнейшими заповедями Христа. В особенности всех волновал путь к спасению и непреложность отказа от земных благ. Каноники в то время стояли в этом вопросе где-то посередине между мирянами, естественно, не отказывавшимися от обычной жизни, но тоже искавшими спасения души, и монахами, как раз от всего отказавшимися, по своей воле или по воле родителей. Годвин, хорошо зная и тех и других, как раз и стремится доказать, что срединный путь возможен, несмотря на видимую бескомпромиссность некоторых речений Спасителя, например притчи про богатого юношу и игольное ушко в 19‑й главе того же Евангелия от Матфея.

Никакого особого влияния, как и «Досуг» Гуго, наши «Медитации» не оказали ни на современников, ни на потомков, хотя схожие идеи находят в Солсбери во внутрицерковных дискуссиях следующего столетия720. Тем не менее порядок дискурса в них небезынтересен. Приведем лишь один пространный, но почти наобум взятый отрывок, где речь идет о личной воле.

Неправедно вовсе отрекаться от собственной воли, праведно – добровольно подчиняться воле вышестоящего государя, следуя примеру сказавшего в час страданий: «Отец, если возможно, пусть минует меня эта чаша». Такова собственная, благочестивая и праведная воля. Имея же в виду высшую, Отцовскую волю, Он говорит: «Но пусть свершится не моя воля, а твоя». Чтобы нас научить, Тот, Кто пришел в этот мир, чтобы спасти грешников, вольно против собственной воли выбрал подчиниться воле Отца. Поэтому детям надлежит вольно и любовно подчиняться отцу и в тяжких делах, слугам – по принуждению, со страхом служить господину. Что же, богач, насчет того, как тебе достичь того евангельского чина и того апостольского совершенства, до которых и монахам, и любым нищим духом, и нищим кошельком не добраться? Не отчаивайся. Есть и у тебя способ подражать им и как оставить все, что имеешь. Ты владеешь огромным состоянием из богатств и пороков, царица которых – гордыня. Хочешь идти к совершенству, хочешь следовать за Христом и стать приемным сыном Бога, ступай тропой веры, продай все, обменяй, оставив все, что имеешь, либо душой презирай свое владение, а себя самого, то есть излюбленные свои пороки, возненавидь. Если не можешь вслед за апостолами просто отказаться душой и телом от всего своего состояния, не отходи от Господа в отчаянии, как тот юноша. Ты тоже получил от апостола совет, как похвально оставить владения и стяжать вечную жизнь: в первую очередь в покаянии и исповеди отбрось самую суть пороков – гордыню, зависть, злое любострастие, блуд, гнев, ненависть и все, что из них рождается, что пришло к тебе по праву наследства через Адама от отца, то есть дьявола; дом разгула, блуда и нечестия преврати в храм трезвости, чистоты и всяческой чести; откажись от тех братьев и сестер, с которыми тебя соединяют кровные узы пороков, следовательно – наследников геенны; отца-дьявола, жену-плоть и детей их, в блуде зачатые свои желания – разбей их о камни; наконец, поля, то есть суетливые мирские заботы, оставь другим, чтобы примкнуть ко Христу и служить Ему, предоставив то, что имеешь, бедным; стократ тебе воздастся, и получишь жизнь вечную721.

С одной стороны, смысл налицо, евангельские притчи легко считываются и разъясняются в рамках простейшей аскезы. С другой – в подобном тексте современному издателю или переводчику порой непонятно даже, где точку ставить. Здесь правят бал не знаки препинания и не красные строки, а мысль, следящая за повествованием, не знает, за что уцепиться, где начать и где прерваться. Но то, что нам сегодня может показаться в лучшем случае «потоком сознания», не снившимся Прусту и Джойсу, к началу XII века уже стало настоящим жанром, причем в монашеской среде довольно популярным. Само его появление и быстрое развитие, безусловно, связано с духовным подъемом X–XI веков, вошедшим в историю как «клюнийское движение» и «Григорианская реформа».

Вот как определял его суть один из активных участников этого подъема, старший современник нашего Годвина, святой Ансельм Кентерберийский:

Описанные ниже молитвы или размышления призваны подвигнуть душу читателя к любви к Богу или страху Божьему, к самоанализу, поэтому не следует читать их в спешке, но спокойно, не второпях и не быстро, но потихоньку, внимательно и задумчиво. Читатель не должен обязательно прочесть любую молитву целиком, но столько, сколько с Божьей помощью сочтет полезным для наставления в молитве и себе на радость. Не обязательно начинать сначала, но где захочется. Поэтому книга делится на параграфы, чтобы читатель мог выбрать, где начать и где закончить, чтобы многословность и постоянное возвращение к одному и тому же месту не набили оскомину, а, напротив, развили в читателе то, ради чего она написана, – благочестие722.

Перед нами одно из лучших для своего времени разъяснений, как и зачем «размышления» появляются на свет, как и зачем их читать. Здесь есть место самодисциплине, есть место радости и удовольствию от текста, причем не навязанным, а явно присущим читателю или, как в данном случае, читательнице по имени Матильда. А значит, перед нами не только дидактика или наставничество, но и диалог, не только воспитание чувств, но и авторский самоанализ. Однако мне резонно возразят, что Ансельм пишет о параграфах, то есть о четком структурировании текста, которого мы как раз не видим у Годвина. Все верно: архиепископ Ансельм Кентерберийский – один из самых системно мыслящих людей 1100 года, великий мыслитель и архипастырь, пусть и со сложной карьерой. Годвин, будем называть вещи своими именами, намного проще. Это первое. Второе: дошедший до нас текст его «Размышлений» вполне мог быть чем-то вроде черновика, который мог подвергнуться дальнейшей структуризации, уже следующими поколениями заказчиков и переписчиков. Более того, видимо, такая реструктуризация духовных текстов предшествующих столетий в Европе XII–XIV веков практиковалась, потому что сознание и навыки чтения менялись. Если прибегнуть к спасительным этикеткам, схоластический ум требовал системы и структуры.

Но многое в приведенном пассаже, как мне кажется, объединяет опыт знаменитого Ансельма с опытом безвестного Годвина. Молитва равна медитации, у нее в тексте нет ни обязательного начала, ни обязательного конца, она в любом своем месте наставит читателя в любви к Богу, которая опять же на синтаксическом уровне равна страху Божьему, ad Dei amorem vel timorem; вместе они ведут к самоанализу, suimet discussionem; медитативный текст не терпит суеты и только при медленном чтении дарит читателю радость. Время, которое читатель готов потратить на чтение, остается на его усмотрение, хотя в монастырской практике оно, естественно, строго регламентировалось уставом и комментариями к нему723. Это потраченное время и подарит радость от текста, и обеспечит молитвенное сосредоточение, ad accendendum affectum orandi. Очевидно, что описанная здесь практика плоть от плоти монашеской lectio divina, авторитетно описанной в XI веке, например, Иоанном Феканским724. Но очевидно и то, что Ансельм видит и слышит читателя, признает его право на текст. В этой чувствительности он, пожалуй, выше многих современников