Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Окропив здание святой водой, прелаты придали ей и литургическое единство. Более того, вся эта церемония была продумана именно пространственно, то есть так, чтобы с помощью конкретных людей, жестов, слов и предметов слить различные части базилики – старые и новые734. А участие короля как в закладке первого камня, так и в перенесении реликвария святого Дионисия, покровителя королевства, послужило для постройки чем-то вроде символического цемента.

Еще одним цементирующим, правоустанавливающим для памяти потомков элементом Сугерию послужили поэтические надписи, которые он разместил как на фасаде, так и на витражах и алтарях, а потом записал и в «Управлении». На входе путника встречала такая надпись, вырезанная в камне и выделенная бронзовой заливкой:

Коли захочешь воздать вратам этим славу, то помни:

золото, траты – ничто, лишь мастерством восхищайся.

Славный светится труд, но, коли светится, души

пусть просвещает и путь им истинным светом укажет

к истины свету, где сам Христос – истины двери.

Как он нам светит внутри, золотые врата повествуют:

через материю дух огрубелый к правде восходит,

прежде он был угнетен, а теперь возрождается в свете735.

Затем вкратце говорится о начале и окончании работ в «верхней части», то есть о создании хора. И сюда включена еще одна надпись, вторящая первой:

Только лишь новая часть к первой присоединилась,

неф засиял целиком, светом повсюду залит.

Светится ведь то, что слито с источником света свеченьем:

вот и сверкает теперь светом наполненный храм

славный, известно, что он увеличен был в наше правленье,

я был Сугерий, когда вырос он под началом моим736.

Стихи, казалось бы, назойливо «светятся». На самом деле и первый гекзаметр, и второй элегический дистих для образованного зрителя XII столетия – настоящий цветущий луг риторики737. Обе поэмы говорят о свете. Сугерий очень хотел видеть свой хор ярко освещенным, особенно с утра; этот свет он, служивший в хоре литургию, осмыслял в метафизических категориях. Средствами поэзии в этих посвящениях аббат-заказчик стремился символически придать единство постройке, формально еще совсем не единой и не завершенной.

Строитель Сен-Дени мог сколько угодно отчитываться в собственном смирении и восхвалять Бога и короля за то, что из праха они возвели его в высокий сан. Me duce, «под моим руководством»: своим не терпящим возражений аблативом это словосочетание превращало его в главный «инструмент» всего архитектурного начинания. Длинный отчет о хозяйственных успехах на предыдущих шестидесяти страницах рукописи – непременное условие этого me duce. Он же, этот творительный падеж, говорит и о самосознании Сугерия, человека неординарного, но для времен Абеляра и Бернарда Клервоского все же не уникального. Повороты и видимые недомолвки в повествовании о строительстве вполне могут свидетельствовать как о неуверенности, так и об осторожности человека, который пишет об идущей стройке, а вовсе не о законченной. Однако это не означает, что он избегает ответственности738. Он верит в благое завершение начатого, но понимает, что вряд ли ему будет даровано это завершение узреть, ведь когда он пишет «Управление», ему почти семьдесят, возраст для того времени весьма почтенный, хотя и не безнадежный. Как же здесь обойтись без обтекаемых формулировок?

Раздел о строительстве в «Управлении» порой обескураживает не только недомолвками, но и относительно куцыми сведениями о том, что действительно было построено за примерно десять лет739. Лексика, использованная для описания постройки и ее убранства, местами противоречива и не поддается однозначному истолкованию и переводу. Между тем она традиционна, и по ней непросто воссоздать, например, представления аббата о пространстве базилики, в которой историки средневековой архитектуры справедливо видят столько новаций740. Более того, вся перестройка подается, как говорится, от отрицательного: почтенная базилика, приписанная Сугерием и местной традицией меровингскому королю Дагоберту (629–639), нуждается в увеличении, потому что паломников много, непорядок, нужно уважить святых.

Сугерий скуп на имена своих помощников по строительству. Может, боялся, что переманят мастеров? Или не хотел делиться своей скромной славой? Или сам компетентно решал вопросы логистики, статики, украшения? Но лаконичные рассуждения, касающиеся как раз статики («Освящение», гл. 7), вряд ли это подтверждают – в ювелирном деле он явно смыслил больше. Зато много слов в самооправдание и много воззваний к божеству. И то и другое обращалось к следующим аббатам, словно наказ или завещание: начатое должно быть закончено – с Божьей помощью, но при должном радении людей.

Расставляя подобные акценты, Сугерий понимал, что они должны подвигнуть преемников на благое дело. Почему ему это так принципиально, как никому другому в его время, раз только от него дошли эти уникальные по сути своей тексты? Напрашивается такое объяснение: Сугерий видел – в мечтах, во сне, в видениях – свою церковь завершенной, понимая, что не увидит воочию. Говоря на языке нашей культуры, она была объектом его желания. Постоянное возвращение к этому объекту желания на письме должно было помогать автору, прибавляло уверенности в том, что он на правильном пути, несмотря на постоянные сомнения и перескакивание с башен на хор, с хора на трансепт, с трансепта на неф741.

За этими скачками стоит явное желание увидеть если не законченными, то обретшими основные очертания все ключевые части базилики и, следовательно, связать с ними память о себе самом742. Эта память – один из важнейших стимулов творческого человека XII века. В Сугерии слились творческая личность и политик, причем высокого полета, но скромного происхождения. Чтобы о его роли в создании базилики в будущем не забыли, помимо письменных сочинений и наказа служить в его память по одной панихиде в день, он оставил четыре своих изображения с подписями и семь подписей во всех стратегически важных местах церкви: на витражах хора, на фасаде, на стенах и на литургических предметах743. Уточню: два изображения на центральном портале (бронзовые врата и притолока), одно на большом алтарном распятии, одно на витраже осевой капеллы, посвященном Боговоплощению.

Как Сугерий, так и любой его преемник, служа мессу на главном алтаре, над мощами святых угодников, могли созерцать оба последних его изображения максимально явно включенными во всемирную историю Спасения человечества. Он, Сугерий, воспитанный с юных лет здесь, в Сен-Дени, имевший все права здесь же упокоиться после смерти, становился навечно соучастником всех торжественных богослужений вместе со здесь же, на центральной оси храма лежащими Дагобертом I, Пипином Коротким и Карлом Лысым, великими предшественниками царствовавшей при нем династии Капетингов. А восторженные слова аббата по поводу этого распятия в «Управлении», выходит, немножко обращены к себе самому744. Такую же ось легко провести и в надписях, неразрывно связанных с изображениями, естественно, не портретными в современном смысле, но не менее публичными, чем «имидж», публичное лицо политиков и звезд наших дней.

Увековечивание себя и прижизненная саморепрезентация такого рода, посреди формул смирения и покаяния, дело не то чтобы неслыханное среди прелатов того времени. Вопрос в масштабах. А масштабы уже кое-что говорят о личном характере. Упорно называя себя «малышом» (tantillus, pusillus, parvus), Сугерий, возможно, указывал на свой скромный рост. Но заодно он следовал устоявшемуся со времен первых христианских текстов литературному и духовному этикету: «маленький» аббат управляет очень большим и важным аббатством. Таким большим и важным, что оно может даже оспаривать у Реймса право на помазание короля745, а аббат – управлять всем королевством, пока король воюет в Святой земле.

***

Итак, перед нами политик и настоятель, строитель и писатель. Можно ли