Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

и его круга автор великих текстов не филологическая абстракция, а святой защитник вверенного ему королевского аббатства, фактически богодухновенный писатель787. Культ Дионисиевых мощей – предмет его восхищения и забот с детства до смерти, это больше полувека. Их перенос во время освящения доверен лично государю при участии высших прелатов королевства. Разве такое особое почтение к автору могло не передаться хоть в какой-то мере и его текстам?

Идеи и образы Сугерия могли вдохновляться и другими источниками, в особенности раннехристианской поэзией и литургикой788. Эта последняя, в свою очередь, питалась столь многовековой традицией, в сравнении с которой даже «Ареопагитики» представляли собой лишь звено в цепи. И конечно, литургическая практика намного глубже вошла в сознание аббата – не как книжное знание, а как перформативная, действенная словесная практика, воплощавшаяся в праздничных и рутинных богослужебных практиках монастыря. От биографа Сугерия, монаха Гильома, мы знаем, что аббат подпевал хору во время служб789. Эта привычка не только отлично тренировала память, но и позволяла сжиться с образностью текстов совсем иначе, чем при чтении даже горячо любимого, возвышенного, но все же не богослужебного текста. Молитвенный настрой и стиль пролога и эпилога к «Освящению» в этом смысле говорят сами за себя.

Перечисление различных противоположностей, которые парадоксальным, чудесным образом примиряются Богом и Его Церковью, целиком и полностью соответствует самой сути богослужения во всех его проявлениях. Другое дело, что богослужение тоже было предметом активной богословской и экзегетической работы, в том числе в Сен-Викторской школе790. Мнение об отсутствии «эстетики света» и «метафизики света» в помыслах и замыслах Сугерия высказывалось основательно и авторитетно791. Однако оно не лишено внутреннего противоречия, потому что без эстетики и метафизики света нет и средневековой литургики, с которой некоторые немецкие медиевисты попытались полностью связать все начинания нашего аббата.

Лексика Сугерия, как, кстати, и Гуго вне его комментария на «Небесную иерархию», в целом не «ареопагитическая». За несколькими важными исключениями: speciositas, de materialibus ad immaterialia, anagogico more. Первое обозначает что-то вроде «блистающей» или «светящейся» красоты, второе вполне точно передается калькой «от материального к нематериальному», третье говорит об интеллектуальном восхождении как способе познания, созерцания и действенной веры.

Mos anagogicus принято называть по-русски анагогией. Она, конечно, была известна и вне «Ареопагитик» как аллегорическое, иногда мистическое, таинственное, промыслительное предзнаменование деяний Христа в повествовании Ветхого Завета. Но именно у Эриугены и Гуго Сен-Викторского, под влиянием Псевдо-Дионисия, анагогия осмысляется как восхождение души от видимого к невидимому с помощью взгляда ума, то есть умозрения, но без негативного оттенка, закрепившегося за этим словом в современном обиходе. Комментируя «Небесную иерархию», Гуго предлагает толковать «разноцветную красоту камней» следующим образом: «Говоря коротко, в различных красотах ты найдешь анагогическое, то есть духовное суждение типических или иносказательных образов»792. Здесь связь с мыслью Сугерия налицо. Более того, его специфическая картина человеческого общества, превращающегося во время церемонии освящения церкви в ангельскую иерархию, тоже могла быть навеяна «Ареопагитиками»: «скорее небесный хор, чем земной» (potius chorus caelestis quam terrenus)793. Такое парение в эмпиреях при описании конкретного круга живых людей или земной иерархии в те дни, возможно, звучало в новинку, но закрепилось в следующих поколениях794.

От Псевдо-Дионисия через Гуго Сен-Викторского к Сугерию, а от него к оживам и аркбутанам готического собора выстраивается заманчивая, интеллектуально и эстетически красивая линия. Но таких слишком прямых путей лучше остерегаться. Наряду с точками соприкосновения на всех этих этапах можно найти и различия, и противоречия. Сугерия вряд ли назовешь продолжателем отрицательного богословия Псевдо-Дионисия, согласно которому, сравнивая Бога с Его творениями, можно оперировать лишь отрицаниями: Бог не есть то-то и то-то. Гуго Сен-Викторский стремился развести символ и анагогию: символ приводит зримые формы для демонстрации незримого, анагогия же есть восхождение души для чистого созерцания небесных сущностей; божество являет себя богословам и пророкам обоими способами, иногда – в подобиях, иногда – в чистом, обнаженном виде, без покровов795. Сугерий сводит эти два пути, иначе потеряют в достоинстве все с любовью собранные им драгоценные камни и новаторские роскошные витражи.

Технические достижения безымянных зодчих, возводивших арки и клавших стропила, связаны с «Ареопагитиками» лишь посредством воли заказчика с его представлениями о вместимости и освещенности его будущей базилики. Сомневаюсь, что плотнику и каменщику было дело до грамматики, не говоря уже об апофатическом богословии. Между тем именно такие причинно-следственные связи между меандрами богословской мысли и профилировкой опор и арок пытались доказать, причем изящно и авторитетно, особенно в первые десятилетия после Второй мировой войны. Эта мода сохранилась796.

***

Сугерий много пишет об убранстве, которое до нас дошло лишь фрагментарно. В этой настойчивости можно видеть полемику с Бернардом Клервоским, который как раз в те годы ратовал за полный отказ от любых украшений в монастырях, чтобы не тешить любопытство и не будоражить чувственность монахов797. Действительно, Сугерий – аббат другого склада. Но и его тяга к украшению обладает своей спецификой на фоне развития романского стиля и зарождения готики. В Сен-Дени нет богатой резьбы на структурных членениях внутри и снаружи, прежде всего на фризах. Нет здесь и историзованных капителей, и это тоже должно было бросаться в глаза всякому, кто бывал в великих паломнических храмах вроде Сент-Мадлен в Везле, Сент-Фуа в Конке, Сен-Сернен в Тулузе. Паломники привычны были к тому, что колонны нефа им что-то рассказывали, а насельники обителей находили утешение еще и в клуатрах798. В Клюни вокруг хора на капителях в начале XII века вырезали целую гуманистическую христианскую программу – она лишь частично сохранилась в местном музее. Капители хора Сен-Дени прекрасны своей классической ясностью, тонкостью аканфа, но они не рассказывают интересных историй, никого не отвлекают, не поучают и не устрашают. Они – молчаливые стражи мощей, свидетели творимого на алтаре таинства. Для 1140‑х годов это серьезный выбор. Все поучительное, вся экклезиологическая и богословская рефлексия сконцентрированы на витражах. О них мне и хочется напоследок сказать несколько слов.

К витражу как средству коммуникации и украшения Сугерий относился особо. Это дорогостоящее искусство, настолько дорогостоящее, что иногда можно встретить в литературе мнение, что materia saphirorum, выражение, используемое для витражей в «Управлении», следует понимать буквально, а не как образное обозначение небесной голубизны799. Для Сугерия витражи – продолжение алтарного убранства, гигантская рама для святилища800. На создание амбициозной программы пошли не только значительные средства, но и серьезная умственная работа. Она представляет собой подлинную экзегезу отдельных тем и книг Священного Писания, рассчитанную на монастырскую братию и немногих счастливчиков, которых допускали сюда, за алтарь. Даже когда ветхозаветные события подавались художником в правильной хронологической последовательности, зритель получал не иллюстрацию текста, а его визуальную интерпретацию. Она настолько замысловата, что ей давно ищут источники вдохновения в богословии того времени, а в затемненных красках витража даже хотят видеть реальное воплощение отрицательного богословия «Ареопагитик», в котором тьма парадоксальным образом приравнивалась к созерцанию божества801.

Мы уже не раз видели в текстах Сугерия, что все материальное в своих начинаниях он оправдывает возможностью увидеть в нем нематериальное. Если присмотреться к типологическим витражам, образы Ветхого Завета сводятся в них в единое целое с образами новозаветными. При этом смешения имен и событий не происходит, оба Завета сохраняют свои собственные образы и нарративы. Но с помощью специфической геометрии окон, свинцовых перегородок, диалога между глядящими друг на друга окнами, наконец, в рамках целой программы Писание обретало в глазах и уме интеллектуала XII века совершенно новые смыслы. В этом объединении витражи сродни методам современной им